Заклятья метели. Колядки других миров - Анастасия Александровна Андрианова

В щедрый вечер, в ясный вечер

Для гостей зажгите свечи!

Для тепла у очага

Не жалей-ка пирога!

Для богатства, радости —

Ряженым дай сладостей!

Дай монеток медных,

Чтобы год был щедрым!

Жуткое время зима, чужое и тёмное.

За седмицу до смены года Ний, старый слуга Марены, достаёт из закромов шкатулку из тьмы и льда. С самого рождения мира копятся, копятся в ней кошмары и озарения, ужасы и пророчества, сны и видения. Говорят, когда-то лишь вещие образы в шкатулке хранились, и не заперта она была вовсе, да в тёмный час Птичья матерь стряхнула с перьев древние, неизбывные кошмары и отравленные обманы, и пришлось богам шкатулку спрятать и запечатать, чтоб людей уберечь.

И лишь в самые холодные, зимние ночи открывает Ний шкатулку, выпускает видения, и те несутся тенями над миром, падающими звёздами в небесах, кружатся снежными искрами в буране. Кто посмелее – гадает, чтобы их за хвост ухватить да попытаться истолковать, что ему в руки попало.

Все эти сказки Власта выслушивала со скучающим видом. Не верила она в гадания, да и разве вещали они о серьёзном? Может, векшицы да волхвы ведали прорицание, что сквозь пелену времени позволяло вперёд заглянуть, да простым людям оно не доступно было. Гадали больше об обыденном и насущном: о безопасном пути, об урожайном годе, о скором замужестве.

Уже много лет девицы и матроны сбирались в тереме воеводы – сначала их жена его привечала и сама гадания заводила, а после её смерти совуха обязанности переняла, молодых девиц наставлять стала да следить, чтоб не заигрались с тёмными силами, сами себе не навредили. Власту с таких посиделок не гоняли – да и кто осмелится гнать дочь воеводы? Но и в общие гадания не принимали – хоть с петухом и колечками, хоть с воском, хоть с ботиночками – мол, мала ещё, куда тебе о женихе думать!

Власта только шмыгала вокруг и подглядывала, и запоминала. И всё больше замечала, что сбываются гадания редко. Вон Зоряне напророчили в прошлое Ниево время ещё год в девках сидеть, а ведь по весне замуж её забрали да в стольный град увезли! А матроне Ждановне, купеческой жене, все гадания благой год обещали, сытый и щедрый, а вместо этого лихорадка одного за другим унесла мужа и сыновей. И много ли смысла зерно перед петухом раскидывать, ждать затаив дыхание, из какой кучки клевать начнёт?

А раз нет в этом смысла, то почему бы и гадания в забаву не превратить? Например, днём ещё раскормить всех птиц, чтобы ночью в тереме ходили осоловелые, косили на людей глазом да зёрен разложенных не трогали. Или свечи перепортить, разрезать да ягодного сока в них капнуть, чтоб девицы раскричались, когда воск начнут в воду лить. Вот веселье!

Весёлое время, весёлое, но морозное!

Поёжилась Власта, на горящие окна покосилась и мимо них прошмыгнула. В этот раз не стала она гадания портить тем, кто под крылом совухи собрался, – она другую забаву придумала. Самые смелые или самые отчаянные девицы уходили гадать в заброшенную баню у городских стен – её уже несколько лет снести хотели, да опасались злых духов потревожить. Власта вызнала, что в эту ночь собралась с зеркалами Милуша гадать – гордая спесивица, купеческая дочь. К ней у Власты особая обида имелась: давеча Милуша презрительно и грубо обошлась с Сэнге, молочным братом Власты, сыном пленной степнячки. С рабами-степняками многие дурно обращались, как с худшими из холопов, непосильной работой заваливали, смертным боем били. Но в тереме воеводы другие порядки были, и потому Власта за обиды, нанесённые брату, злость таила, словно это её обидели.

Потому и кралась сейчас по темноте, в тулупчик кутаясь, пока мороз за щёки щипал да нос покусывал. У бани никого рядом не было – такие гадания в одиночку вершить надобно, что Власте было на руку. Над трубой белел дымок и из-за прикрытой двери парок тянулся – Милуша, не будь дура, печку затопила, чтоб не мёрзнуть полночи у зеркала в одной нижней рубахе.

Власта прислушалась – тихо вокруг, и внутри тихо. Задремала она там, что ли? Ох, тогда не выйдет проказа! Но нет, раздался тихий заунывный голос, заклинающий суженого, и Власта приободрилась. Стянула тулуп, вывернула его мехом наружу, с головой в него закуталась, чтобы светлая коса не выдала, когда в отражении мелькнёт, – и потянула дверь в предбанник.

Скрипнула дверь. В глубине бани вскрикнула Милуша, спросила дрожащим голосом:

– Кто здесь?!

Власта даже дышать перестала, затаилась, дожидаясь, когда снова Милуша успокоится.

– Сквозняк, наверно, – донёсся девичий голос из темноты. – Ох, стоило дверь подпереть…

Власта в уголке села. Глаза постепенно к темноте привыкли, различили слабые отсветы свечей из-за двери в мыльню. Милуша снова взялась наговор повторять, первые пару раз голосок её ещё подрагивал, а потом она позёвывать начала. Ничего зеркала ей не показывали. «Суженый, небось, о твоём нраве змеином проведал, вот и не показывается, – мрачно подумала Власта, обливаясь потом. – Пернатые твари – и те с тобой знаться не захотят!»

Эх, надо было днём ещё и перьев раздобыть и сейчас в шерсть тулупчика воткнуть, да где ж красивых раздобудешь? Куриные-то никого не напугают, их и такая дура, как Милуша, вмиг узнает. Вот если б вороньих – чёрных или, наоборот, как снег белых, чтобы в темноте взгляд притягивали…

Выждав ещё немного, Власта заглянула в мыльню. Свечи по бокам у зеркал прогорели наполовину, Милуша сидела, кулаком щёку подперев. Наговор всё тише и тише звучал, чаще она зевала и смотрела куда угодно, но не в зеркало. Ну и как напугать её, скажите на милость?!

Власта толкнула дверь, и петли протяжно скрипнули, мигом с Милуши сон согнав. Она встрепенулась, выпрямилась, словно оглоблю проглотила. Ох, как ей, наверно, хотелось обернуться, вскочить, больше свечей затеплить – да нельзя. Пусть думает, что наконец суженый к ней на гадание явился, пусть смотрит в зеркало, глаз не отводя, пусть дрожит, изгоняющий заговор вспоминает…

Стараясь беззвучно красться по старым, скользким доскам, Власта выглянула из-за плеча Милуши, позволила себе отразиться в зеркале – смутный, бесформенный образ, чёрный в темноте. Света свечей не хватало, чтобы выхватить в отражении влажный блеск шерсти. Ох, лишь бы Милуша не сообразила, что жуткий суженый рядом с нею отражается, а не из зеркального коридора за