Заклятья метели. Колядки других миров - Анастасия Александровна Андрианова

Уже после, забравшись на чердак, они грызли орехи из жмени и шушукались тихо, всё ещё боялись, что совуха услышит.

– Нитку-то ты раздобыл, а вот как мы птичье отродье искать будем? – Власта хмурилась и облизывала пальцы. Не любила она, когда неясность в задумках её была.

Сэнге задумался, даже жевать перестал.

– Не говорили парни про это ничего, – пробормотал он с набитым ртом. С трудом сглотнул сладкий ком и быстро продолжил: – Наверно, в Ничейную ночь никто и не ходит, кроме птичьих отродий. Ну сама подумай: все ведь по домам сидят, у печей, даже ряженые щедровать перестают.

Власта поразмыслила и кивнула:

– Прав ты, пожалуй. Значит, кого незнакомого в Ничейную ночь встретим, тот и птичья тварь. Главное, совладать с ним. Я из святилища отца Хорсову щепочку прихвачу, чтоб оберегла.

Они примолкли, вслушиваясь в звуки клети, где снова совуха с гаданиями помогала. Мало кто в эту ночь пришёл: слишком близко к Ничейному дню, слишком страшно, слишком ненадёжно – всё равно что на тонкий ледок выйти, чтобы в прорубь заглянуть. Может, грядущее и прозреешь – если лёд не проломится, если в ледяную глубь не увлечёт.

На следующий день Власта была показательно тиха и послушна, совуха даже заподозрила, что приболела она. Напоила её тёплым молоком, куда заморского пряного перца натёрла, да спать уложила. Сэнге же отправила на кухню помогать – зерно перебирать для праздничной каши.

Власту он разбудил уже после заката. Ночь выдалась тихая, безветренная, и небо – чистое, высокое, ледяное – густо мерцало звёздным бисером. Ударил мороз – куда крепче, чем накануне, и слюдяные пластины в окнах тихо звенели, густо расписанные инеевыми завитками.

– Лишь бы совуха среди ночи не явилась проведать, – проворчала Власта, под одеяло подушки и платки упихивая, чтоб казалось в темноте, что кто-то в кровати лежит.

Сэнге помог ей в тулуп завернуться и вниз повёл по чёрной лестнице. Из-за приоткрытой двери кухни на все сени вкусно и сладко пахло кашей и пирогами, холопы вполголоса уходящий год обсуждали, богов благодарили – скоро придёт время и нового добра просить.

Во дворе было тихо – как и во всех Вежницах. Только огоньки в окнах теплились, золотые блики на снег кидая. Но стоило чуть отойти от домов, как тьма со всех сторон навалилась и мороз сильнее в щёки впился. Власта сморгнула – ресницы быстро облепил иней, колючими варежками несподручно его смахивать было. У запертых ворот жались кмети, они большой костёр развели – пока на страже стоишь, бражкой-то не дело греться.

Власта потянула брата в сторону – она знала, где среди стен лаз есть, ребёнку в самый раз. Да только тяжёлые, толстые тулупы мешали, не позволяли протиснуться. Посопев, Сэнге решительно тулуп стянул и скользнул на ту сторону, следом одежду протащив.

– Ух, холодно! – Он поспешно оделся, зубами стуча, принялся на месте приплясывать, чтобы согреться. – Может, не стоит тебе наружу лезть, Ластиша? Упаси Лада, застудишься!

– И всёвеселье тебе оставить? Нет уж!

Власта быстро скинула тулуп и змеёй по проторённой дорожке скользнула. Стужа впилась в тело тысячей жал, всё дыхание из груди выбила. Трясущимися руками Власта тулуп натянула, чувствуя, как холод так в костях и остался, изнутри её морозя. Но это только ободрило её: гадания дело всегда сложное, а чем гадание вернее – тем и опаснее!

Проваливаясь в сугробы, побрели они к перекрёстку. Тишина вокруг стояла звенящая, небывалая, нездешняя, только снег под ногами скрипел, а замрёшь – и вовсе звуков нет, словно вокруг не посад вокруг родных Вежниц, а бескрайние земли Марены. Никого вокруг, кроме них, не было. Маленькие курные избы стояли, до крыши снегом засыпанные, только тонкая ниточка дыма их от сугробов и отличала.

Когда выбрались на дорогу, идти стало легче, но и тишина давила сильнее. Лунный свет тёк серебром, и снег сверкал, как груды богатств из страшной сказки: такие тронешь – и сам ледяным истуканом станешь.

На перекрёстке Власта огляделась, выдохнула облачко пара:

– А вдруг птичье отродье в другом месте явится, пока мы здесь его ждём?

– Что же, нам вокруг Вежниц дозором ходить? А разминёмся если?

– Стоять-то всяко холоднее, – рассудила Власта и повела брата к северу.

Не успели они далеко от перекрёстка уйти, как тень особо большого сугроба шевельнулась, и навстречу им силуэт поднялся – огромный, мохнатый, без лица. Ну точно, отродье птичье! Только как такое вязать? Он же втрое их обоих больше!

На мгновение они заледенели от страха, на чудовище круглыми глазами глядя, а потом Власта с пронзительным визгом под ноги птичьему отродью кинулась. Сэнге отмер тут же, поспешил сестре на подмогу. Вдвоём они с ног его сбили, и Сэнге потянул нитку Макоши, принялся чудище опутывать и руки ему связывать.

– Чур меня, чур! – завопило чудовище человечьим голосом – вот же хитрая тварь, так и норовит обмануть!

Но в следующий миг оно легко скинуло Власту и Сэнге в снег, поднялось неуклюже и разорвало нить, грязными словами принялось расправу сулить. Тут-то они и перепугались до смерти. Да, легко в сказках бают – излови птичье отродье да выспроси у него судьбу! А тут бы живым от него уйти – да в Ничейную ночь! Им бы завопить и в разные стороны кинуться, да от страха языки онемели, ноги слабостью налились. Только и смогли, что друг в друга вцепиться, да Сэнге попытался Власту собой закрыть.

– Что здесь творится?!

Громкий раскатистый голос донёсся от перекрёстка, и чудовище примолкло, затылок растерянно почесало. Власта оглянулась – быстрым шагом к ним спешила совуха, в одном пуховом платке на домашнее платье, и мороз её не тревожил. Глаза в лунном свете отблескивали жутко, по-птичьи, и хмурилась она так строго, что душа в пятки уходила, порку предчувствуя.

Следом за нею спешили кмети с факелами, больше перепуганные, чем разгневанные. Когда они подошли и круг света осветил чудище, ясно стало, что это не птичье отродье вовсе, а ряженый, только маска его была странной, непонятной – не звериная, но и не птичья, грубая и нелепая, словно её ребёнок ладил с одной мыслью: вот бы пострашнее вышла!

Сэнге и Власта вскочили, подбежали к совухе, под её руку. Власта уткнулась лицом ей в платье, зашептала тонко, разжалобить надеясь:

– Совушка, нам так страшно было!

Но совуха не повелась, сказала строго, лёгонький подзатыльник отвесив:

– Сидела бы в тереме – то не