Код Забвения. Книга вторая - Андрей Цебоев

Последнее слово сорвалось с горечью, и она сжала голову руками, тонкие пальцы впились в темные волосы, будто пытаясь физически сдержать натиск невыносимых мыслей. Хрупкие плечи затряслись. Ийер медленно поднялся с циновки. Он не стал подходить ближе — физический контакт сейчас мог взорвать и без того хрупкую оболочку контроля. Он остался стоять, его фигура была спокойным, непоколебимым якорем в бушующем море ее страха.

— Смысл миссии сейчас, Девика, — сказал он четко, медленно, вбивая каждое слово в ее сотрясаемое трепетом сознание. — доставить факты. Данные. Пиксели изображений. Спектральные линии. Замеры гравитационных аномалий. Объективные свидетельства. Твоя работа — твоя интуиция, твое понимание паттернов коммуникации — она бесценна. Но она должна опираться на камни фактов, а не на зыбкие пески интерпретаций. Позволь Прие и Сэмюэлу, ГЕЛИОСу анализировать структуру. Сплав. Энергетические следы. Твой разум… — он сделал паузу, смотря ей прямо в глаза, пытаясь пробиться сквозь пелену страха. — … твой ясный, блестящий разум нужен здесь. На корабле. Чтобы помогать нам видеть шаблоны здесь, в нашей реальности. В человеческом взаимодействии. В сигналах, которые мы можем проверить. В ритме… нашего дыхания. Сейчас.

Он видел, как ее хватка на висках ослабла. Она не смотрела на него, но слушала. Ее дыхание все еще было прерывистым, но уже не таким бешеным. Гул ВКН-1 заполнил тягостную паузу.

— Сосредоточься на том, что можно доказать, — продолжил Ийер, мягче. — И… на дыхании. Сейчас. Здесь, — Он снова сел в позу лотоса, положил руки на колени ладонями вверх — жест открытости и стабильности. — Четыре вдоха. Медленно, глубоко. Через нос. Чувствуй, как воздух наполняет легкие, прохладный и чистый. Наш воздух, Раджава. — он сделал глубокий, показательный вдох, грудная клетка расширилась. — Шесть выдохов. Медленно. Через рот. Выпускай напряжение. Страх. Сомнения. Пусть уходят с выдохом. — Раджив выдохнул долгим, шипящим звуком. — Давай вместе, Девика. Вдох… один… два… три… четыре… Выдох… один… два… три… четыре… пять… шесть…

Он повторял счет, ровный, монотонный, как мантра. Его собственное дыхание было эталоном спокойствия, глубоким и размеренным. Он не ждал, что она сразу последует. Знал, что ее ум, ее ученый дух, разорванный между неутолимой жаждой познания и леденящим ужасом перед познаным, будет сопротивляться. Но он создавал островок. Точку опоры в «здесь и сейчас». Альтернативу гибельным узорам Бета-2, мерцающим в ее измученном сознании. Он молился своим тихим, нерелигиозным образом, чтобы этого островка хватило. Чтобы хрупкий корабль ее разума не разбился о скалы безумия раньше, чем «Светлячок» достигнет хоть какой-то цели в этой бесконечной, темной пустоте, где единственной реальностью были тени мертвых богов и вечный, давящий гул двигателя, уносившего их прочь. Прочь от кладбища цивилизаций, прочь в неизвестность, где их собственная цивилизация могла быть лишь следующей строкой в некрологе галактики.

* * *

Коридор тянулся бесконечно, как артерия в теле стального левиафана. Он шел параллельно магистралям ВКН-1, и здесь гул был не фоном, а физической реальностью. Двигатель вибрировал в стальных пластинах пола под ногами, дрожал в стенах, отдавался глухим эхом в грудной клетке. Воздух был гуще, теплее, пропитан запахом озона от высоковольтных линий и едва уловимым запахом горячей смазки — кровью и потом гигантского механизма, толкавшего их сквозь пустоту. Приглушенные аварийные светильники отбрасывали длинные, пляшущие тени, превращая проход в подобие кишки какого-то фантастического существа.

Алексей Карпов шагал быстро, почти нервно, его сапоги глухо стучали по металлу, пытаясь, но не способные заглушить всепроникающий рокот двигателя. Он говорил. Говорил без остановки, обращаясь не столько к спутнице, сколько в пустоту перед собой, в гудящие стены, в саму пустоту за бортом. Его слова лились потоком — саркастичные, циничные, отчаянные.

— … и вот, Лель, представляешь? — он резко жестикулировал, тень его руки гигантским крылом мелькнула по стене. — Этот самый «щит знаний», о котором наш капитан-батяня так печется на собраниях. Щит, блять! От чего? От той хрени, что там, снаружи? — он фыркнул, хриплый, лишенный всякой веселости смешок сорвался с его губ. — Знание — это не щит, Лель. Это мишень! Яркая, жирная, мигающая неоном мишень на лбу! Чем больше знаешь, тем вкуснее кусок для этой… этой Стиралки Реальности! Вот как я, простой русский инженер, это вижу. А? Логично?

Он не оглядывался на Лейлу Белькасем, шедшую рядом чуть сзади. Она двигалась бесшумно, ее мягкие ботинки почти не издавали звука. Ее темные, спокойные глаза были прикованы к его спине, к ритму его плеч, к угловатой линии сжатой челюсти, видимой в профиль. Она слушала. Не перебивая. Позволяя потоку выплеснуться.

— А эти «мертвые боги»… — Карпов сбавил темп, его голос внезапно утратил нарочитую браваду, стал ниже, хриплее. — Помнишь тот сплющенный кораблик? На экране? Как консервную банку под катком асфальтоукладчика. Только каток этот… размером с галактику. — он сделал паузу, его шаг замедлился. Внезапная тишина в его монологе была красноречивее слов. — Я тогда подумал… — его голос стал почти шепотом, сливаясь с гулом. — … как будто Бог-ребенок, расхуярившись в истерике, наступил на свою игрушку. Хрусть. И пошел дальше. И забыл. А игрушка так и осталась лежать. Вечно сплющенная. Вечно холодная. Вечно… никчемная.

Он снова зашагал быстрее, как бы пытаясь убежать от собственной мысли. Белькасем мягко подстроилась под его ритм.

— И знаешь, что самое поганое во всей этой поебенью? — цинизм вернулся, но теперь в нем слышалась горечь, настоящая, не наигранная. — Что «русская смекалка» тут нихрена не канает. Ни паяльник, ни изолента, ни даже здоровый, матерный, душеспасительный крик. — он ударил кулаком по бедру, глухой звук потерялся в гуле. — Ты не починишь дыру в самой реальности, Лель. Не залатаешь атомарный вакуум, где раньше был осмиевый сплав. Не скрутишь проволочкой фундаментальное «ёбаное стирание»! Вот это… вот это полная, беспросветная жопка, вот что!

Он внезапно остановился, как вкопанный, возле массивной переборки с люком в технический тоннель. Его дыхание стало чаще. Он повернулся к Белькасем. Его лицо, обычно оживленное сарказмом или гримасой сосредоточенности над сломанным узлом, сейчас в тусклом свете казалось усталым до изнеможения, по-детски потерянным. Тени под глазами были глубокими, как провалы. В его глазах, обычно блестящих дерзостью или злостью, не было ни цинизма, ни бравады. Был первобытный страх. Настоящий. Голый.

— … А у тебя руки не трясутся, Лейла? — голос Карпова сорвался на хриплый, сдавленный шепот, который, однако, пробился сквозь гул ВКН-1. — Когда темно?