Код Забвения. Книга первая - Андрей Цебоев

Ким вздрогнул, встретив его взгляд.

— Карты… все еще глючат, — признал он честно. — Но… я запомнил энергопоток. Тот сбой… Он указал, где слабое место в экранировании. Где могла быть «разгерметизация». Если бы…

Он не договорил. «Если бы не Аджеи и его риск, нам бы карты не помогли». Стыд от своей первоначальной беспомощности все еще горел внутри, но теперь смешивался с острым, почти болезненным желанием доказать, что он может быть лучше. Быстрее. Увидеть неочевидное.

— Запомнил, — кивнул Звягинцев, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения. Не к навыку, а к способности учиться на кошмаре. — Пригодится. В следующий раз.

Резкий, пронзительный гудок пробил воздух. На всех экранах вспыхнуло зеленое сообщение: «СИМУЛЯЦИЯ ЗАВЕРШЕНА. УГРОЗА ЛОКАЛИЗОВАНА». Мигающий желтый свет над гермопортом сменился на ровный белый.

Иванов стоял в проеме, появившись как призрак. Его лицо, как всегда, было каменным, но в глазах читалось холодное, оценивающее внимание. Хронометр в его руке тикал, цифры фиксировали время с момента кризиса до «спасения».

— Лабиринт победил? Или он вас просто устал мучать? — его голос скрипел, как несмазанная дверь. — Выключите симуляторы. Выходите. На разбор полетов. — Он окинул взглядом потрепанных, закопченных, но живых «членов экипажа». — Готовьтесь. Там будет… интересно.

Белый свет Зала Б-1 после полумрака и кровавых вспышек Лабиринта резал глаза, как лезвие. Воздух, лишенный едкого дыма и запаха паники, казался стерильно-пустым. Кандидаты стояли шеренгой перед Ивановым — не стройной линией солдат, а сборищем измотанных, закопченных жертв катастрофы. На них медленно оседала марсианская пыль, принесенная из глубин «Ковчега», смешиваясь с сажей симуляции и потом. Запах страха и пота висел тяжелым шлейфом.

Иванов не спешил. Он медленно прохаживался перед шеренгой, его сапоги глухо стучали по металлическому настилу. В руке — не хронометр, а тонкий стилус, которым он водил по экрану планшета, изредка тыкая в него, как скальпелем в невидимый труп. Камеры в углах зала следили за каждым движением, каждым вздрагиванием ресниц.

— Лабиринт, — его голос был тише обычного, отчего становился еще опаснее, — это не корабль. Это зеркало. Грязное, кривое, но честное. Оно показало, кто вы есть на самом деле. Когда давление падает, а время кончается. Когда смерть дышит в спину. — он остановился напротив Мин-Хо Кима. — Штурман Ким. Пилот-ас. «Быстрее Бога». — сарказм капал с каждого слова. — В Лабиринте вы потерялись на плоской схеме. Ваше пространственное мышление? Растворилось в панике. Как щенок в первой метели. — Ким сжал кулаки, челюсть выдвинулась вперед, но глаза, опущенные в пол, горели стыдом и яростью. — Вы нашли частоту для связи? Угадали. Интуиция пилота. Это хорошо. Но угадывание — не метод. Это молитва. А космос — атеист. Выжили чудом. В реальности — «Икар» бы уже был облаком плазмы на орбите Юпитера. Следующий раз угадаете?

Он не ждал ответа. Шагнул к Айше Диалло.

— Связь. Лейтенант Диалло. Голос разума. — его взгляд скользнул по ее все еще бледному лицу. — Вы держались. Искали канал. Но медленно. Слишком медленно. Пока вы перебирали частоты, как бусины на нитке, температура подбиралась к тысяче. Ваше «мирное решение» в кризисе — это роскошь трупа. Вы должны рвать эфир, как когтями, а не стучаться вежливо. Ваша дипломатия чуть не сожгла вас заживо.

Айша не опустила взгляд. Ее губы сжались в тонкую линию, но в глазах не было сломленности — только холодный, обжигающий огонь. «Он хочет, чтобы я стала зверем. Как он. Как Звягинцев.» Иванов уже отвернулся.

Дмитрий Звягинцев стоял, как скала, но напряжение в его плечах выдавало внутренний накал. Иванов остановился перед ним, изучая, как хищник добычу.

— «Капитан». Подполковник Звягинцев. Циник. Боец. — Иванов кивнул, почти одобрительно. — Вы не растерялись. Давили. Требовали. Но… — он наклонился чуть ближе, — … но вы метались. Как медведь в клетке. Ваши глаза видели не экран «Икара». Они видели что-то другое. Что-то страшнее. — Звягинцева будто ударили. Микроскопическое подрагивание века. Иванов уловил это. — Страх — ваш враг, подполковник. Он делает вас предсказуемым. Одержимым. Вы чуть не прожгли микрофон своим криком вместо того, чтобы думать. В реальном бою эта тень в ваших глазах — смертельный груз. Для вас. Для всех.

Звягинцев не ответил. Лишь глубже втянул голову в плечи, взгляд ушел куда-то внутрь, в тот кабинет с папкой «Сов. Секр.».

Иванов двинулся дальше, к группе инженеров. Алексей Карпов пытался сохранить браваду, вытирая сажу с лица грязным рукавом. Финн Нильссон выглядел так, будто его вывернули наизнанку. Кваме Аджеи стоял спокойно, но в глазах — усталость и глубокая сосредоточенность.

— Инженерный отсек, — начал Иванов, и его голос стал ледяным. — Цирк ужасов. Карпов — клоун с молотком. Кричит громче всех, светает туда, куда скажут. Полезен? Как таран. Но думать? Не его удел. — Карпов фыркнул, но усмешка не добралась до глаз. — Нильссон. Педант. Данные — его бог. А когда бог молчит? Паника. Истерика. «Рискованно! Безумие!» — Иванов передразнил его тонкий голос. — Пока вы орали о кавитации, реактор плавил бы корпус. Без данных вы — ноль. Хрупкий ноль.

Он повернулся к Аджеи. Молчание повисло тяжелее крика.

— Аджеи. Прагматик. «Не гений». — Иванов повторил его слова, сказанные в дыму. — Вы рискнули. Переключили контур. Спасли симуляцию.

Пауза. Аджеи не расслабился. Он знал — удар последует.

— И знаете что? — голос Иванова стал тише, опаснее. — В реальности, ваш «чистый» обходной контур мог быть поврежден той же ударной волной, что вызвала «разгерметизацию». Или корродирован. Или просто не рассчитан на полную нагрузку без фильтра. Вы не проверили. Вы предположили. Вы угадали, как Ким.

Он ткнул стилусом в планшет. На экране мелькнула схема с красной меткой на том самом обходном контуре.

— Датчики здесь показали критический износ трубы через три минуты после вашего переключения. В реальности — разрыв. Взрыв хладагента. Пожар. Смерть всего инженерного отсека. А потом — цепная реакция. Вы не спасли «Икар». Вы ускорили его гибель. Ваша «победа» — самоубийство в красивой упаковке.

Он отвернулся от потрясенного Аджеи, его взгляд, как холодный прожектор, прошелся по остальным. Хуан Карлос Ибарра все еще выглядел оглушенным после коридорного ада, его идеализм трещал по швам. Виктория Келлер стояла неподвижно, но тень в ее глазах говорила о пересмотре приоритетов — возможно, стоило пристрелить Аджеи за такую импровизацию?