Тень служанки - Лорд Дансени

лет; это условие навязала ему прихоть Мирандолы. И вот хозяин и гость вошли в комнату, которой Гонсальво пользовался наиболее часто: в ней и в самом деле хранилась целая коллекция кабаньих клыков, да только про них никто и не вспомнил.

– Я тут задумался о будущем моей дочери, – проговорил сеньор Башни.

– Вот как? – отозвался Гульварес.

– Не без того, – отвечал хозяин.

Прошло несколько минут – ровно столько, сколько требуется, чтобы неповоротливый ум пришел в движение, – и наконец Гульварес изрек:

– Тогда я воспользуюсь случаем, чтобы заявить о своей готовности жениться на вашей дочери, ежели будет на то ваше одобрение. Полагаю, замок мой окажется жилищем не вовсе недостойным девушки из вашего почтенного дома.

С превеликой радостью сеньор Башни выразил свое одобрение в выражениях, подобающих случаю; много таких фраз произнес он, цветистых, учтивых и витиеватых, и продолжал придумывать все новые, хотя об искусстве красноречия он уже много лет как не вспоминал; он страшился следующих слов Гульвареса и словно бы пытался отдалить их; возможно, он слепо надеялся сделать так, чтобы они вообще не прозвучали.

– Вы, конечно же, дадите за ней приданое, достойное вашего достославного имени, – предположил Гульварес.

– Я всенепременно дам за нею приданое, – подтвердил Гонсальво. – Воистину, сундучок, что приготовил я для этой самой цели, здесь, при мне. – И он положил руку на дубовый сундучок, окованный серебром.

Гульварес приподнял сундучок на несколько дюймов над столом одной широкой ручищей, которой мог обхватить его целиком и удержать на весу, и снова поставил его на место. Сеньор Башни ждал, пока гость заговорит, но Гульварес не произнес ни слова. Гонсальво казалось, что лучше бы Гульварес отозвался о сундучке с пренебрежением, нежели вот так, молча, взвесил его на руке. И, поскольку Гульварес так ничего и не сказал, хозяин дома продолжил.

– Не то чтобы сундучка вовсе не было, – объяснил он. – Вот он, сундук. Я его загодя приготовил. Но в последнее время обстоятельства складывались так, что наполнить его не вышло, – по правде говоря, я пока что вообще ничего в него не положил.

Гульварес по-прежнему молчал.

– Сундук-то вот он, – повторил Гонсальво.

Гульварес кивнул.

– Я рассчитывал наполнить его попозже, – продолжал Гонсальво, – если ко дню свадьбы не успею, и в один прекрасный день отослать его следом за Мирандолой.

Гульварес медленно и серьезно покачал головой. Сеньору Башни казалось, что рыжие щетинистые усы Гульвареса прямо-таки сияют золотом, точно шкура холеного скакуна.

– Это ведь поздновато будет? – уточнил Гонсальво.

– Не без того, – подтвердил Гульварес.

Гонсальво вздохнул. Значит, придется расстаться с тремя славными лужками – с пастбищами, которые ввечеру накрывала тень леса. Может, только с двумя; но нет, Гульварес потребует все три; а где ж теперь искать мужа для Мирандолы, если он не выполнит требований Гульвареса? Было время, когда сеньор Башни мог себе позволить отмахнуться от чужих требований, – тогда он кое-что знал о мире. Но с тех пор мир изменился.

– Мой сын, Рамон-Алонсо, учится зарабатывать на жизнь: мы возлагаем на мальчика большие надежды, – промолвил сеньор Башни.

Гульварес не помог ему ни единым словом, но лишь заинтересованно сощурился, и хозяин вынужденно продолжил:

– А если сын мой не успеет подсобить мне собрать приданое, которое я надеялся вам предложить, тогда мои лужки – два моих славных лужка – отойдут вам до тех пор, пока не будут высланы деньги.

– Два лужка? – уточнил Гульварес.

– Нет-нет, – поправился хозяин дома. – Все три.

– А, – откликнулся Гульварес.

– Стало быть, так и договоримся, – промолвил Гонсальво.

– А сколько денег, сеньор, вы готовы дать в тот день, когда обстоятельства сложатся благоприятным образом?

– Три сотни эскудо Золотого века, – отозвался сеньор Башни.

Гульварес улыбнулся и задумчиво покачал головой.

– Пять сотен, – поправился сеньор Башни.

– Уважение к вашему блистательному дому, – промолвил Гульварес, – и мои дружеские чувства к вам, сеньор, – ибо я почитаю за честь быть вашим другом! – лишили меня дара речи.

– Так пять сотен? – благоговейно повторил хозяин дома, ибо это была огромная сумма.

Гульварес взмахнул рукой, словно отгоняя невидимую муху.

– Ни слова более, сеньор, – промолвил он. – Наши сердца пришли к согласию. От столь великой чести у меня язык отнялся.

Сеньор Башни вздохнул. Он загодя знал – всякий раз, когда задумывался, – что этим дело и кончится; и однако ж задумывался он редко, а все больше надеялся. Но вот и все: трех лужков он лишился. Никогда лужки эти не были ему так милы, как сейчас.

– Пойдемте, – вздохнул он, – надо вернуться к Мирандоле.

И они пошли назад. По пути Гульварес только что не приплясывал, хотя при его-то комплекции не был для плясок ни предназначен, ни пригоден, но сейчас взыграл в нем дух жадности, или, может статься, любви, или торжества, и придавал легкости его ногам. Когда же вернулись они в пиршественную залу, его усы снова словно бы заблистали золотом.

«Увы, – думал про себя сеньор Башни, – увы трем моим распрекрасным лужкам!»

Мирандола держалась рядом с матерью, пряча левую руку в складках платья где-то у пояса, – словно вооружившись на бой. Отец Хосе тоже был в зале и зорко наблюдал за нею – выражение ее лица немало озадачивало священника. Девушка словно бы готовилась вступить в поединок и гордо стояла перед могучим всеоружным противником.

Ее мать и герцог уже расположились за столом, служанки разливали вино по кубкам из кувшина на маленьком столике поодаль. Сеньор Башни и Гульварес тоже сели, сел и отец Хосе. Вошли четверо старших лучников и заняли места ближе к концу стола. Отец Хосе прочел молитву. В глазах Мирандолы читалось все то же странное выражение.

Она подошла к служанкам, что ждали у соседнего столика, взяла у них один из кубков и отнесла его Гульваресу. Отец с матерью поулыбались ее оплошности, ведь девушке следовало сперва подать кубок герцогу; но вот сеньор и сеньора Башни понимающе переглянулись, весело перемигнулись и просияли. Гульварес, кабы стоял на ногах, прошелся бы гоголем; будь он павлином, он бы распустил хвост и шумно встряхнул перьями. Ну да самодовольные усмешки и ухмылки выразили все то же самое и даже больше. Он уже хотел было что-то сказать, но тут Мирандола отошла от него за новым кубком. Что касается отца Хосе, так Гульваресу ничего говорить и не требовалось, ибо священник и без того читал его мысли как открытую книгу, а вот что на уме у Мирандолы – не понимал.

Вернувшись, она подала кубок герцогу и снова отошла и встала рядом с матерью.

– Ступай сядь рядом с сеньором Гульваресом, дитя, – велела мать.

Но Мирандола не стронулась с места.

Опьяненный