Тень служанки - Лорд Дансени

гордостью Гульварес – ведь ему первому Мирандола поднесла вина! – тем не менее не посмел сделать глоток, пока не пригубит его благородный друг. Теперь же они осушили кубки одновременно. Мирандола по-прежнему стояла рядом с матерью, между нею и герцогом. Мгновение она всматривалась в его лицо – а зоркости ей было не занимать; но вот, поймав быстрый взгляд синих глаз гостя, отвернулась и с запозданием ответила матери, словно только очнувшись от грез:

– Да, матушка.

И отошла к стулу рядом с сеньором Гульваресом.

Между тем служанки подали вина отцу Хосе и четырем старшим лучникам и наконец поставили кубок перед своим господином. Внесли блюда с разнообразными яствами, завязалась беседа, потеплело у мужей на сердце, и заговорили они об охоте, вспоминая, как травили зверя в былые дни и каких матерых кабанов добывали. Но герцог Тенистой Долины сидел молча, со странным выражением на лице.

Глава XVIII

Любовный эликсир

Герцог Тенистой Долины менялся в лице все больше. Чеканные черты его словно расплылись, он больше не обводил залу быстрым взглядом, но безучастно уставился в свою тарелку и задышал чаще. Сеньоре Башни почудилось, будто щеки его чуть побледнели под летним загаром, и однако ж она не была в том уверена; и тут он разом побелел как полотно вплоть до губ. Ни с того ни с сего герцогу сделалось дурно.

«Неужели яд? – дивился про себя отец Хосе. – Но не мог же сеньор Башни… нет, это не он, – думал про себя священник. – И не его супруга, и уж конечно не Мирандола. – Отец Хосе переводил пытливый взгляд с одного лица на другое. – Нет. Тогда что же?»

Здесь отец Хосе не ошибся; но все безмолвствовали, а для того, чтобы обнаружить истину, священнику требовалось больше фактов. Между тем герцога снова замутило. Четверо лучников вскочили на ноги и застыли в нерешительности, не зная, что делать.

Все по-прежнему молчали – вот разве что сеньора Башни вполголоса причитала да охала.

Молчала и Мирандола – точно малютка-сфинкс, давно покинутая древнейшей династией в каменной гробнице под слоем песка. Гульварес думал про себя, что свою часть сделки он выполнил, что бы уж там ни случилось с герцогом по прибытии.

В зале царила тишина; герцогу становилось все хуже.

И тут внезапно полилась речь. Внезапно разразилась целая буря слов, жгучих, яростных и жарких, – так в Африке дождем сыплется песок под покровом серебристой тьмы. Это заговорил герцог. Он, кто славился куртуазным красноречием по всей Испании, швырялся словами – так рассекает воздух длинная плеть с узелком на конце.

От этих слов сеньор Башни словно съеживался и скукоживался; отец Хосе опустил глаза долу и преисполнился смирения. Я не стану повторять этих слов, даже и не просите.

О хозяйке дома герцог не сказал ничего дурного, но так бранил и проклинал Гульвареса, привезшего его сюда, что почтенная матрона содрогнулась.

Лучники стояли наготове, в ожидании приказа своего господина. Герцог никого не обвинял в том, что ему подали яд: поступи он так, лучники тотчас же схватили бы подозреваемого за плечи; нет, он счел себя оскорбленным, полагая, что ему либо подали давным-давно протухшую дохлятину, либо вино такое убийственно дешевое, что, когда цыгане готовили его из не то чтобы доброкачественных ягод, они и сами его не пили, и детей к нему не подпускали. Нанесенное оскорбление причиняло светлейшему идальго боль куда более мучительную, нежели приступы тошноты. Герцога выворачивало наизнанку. Гнев его кипел и бурлил, словно подпитывался каким-то магическим источником, а вовсе не раздражением, вызванным всего-то навсего житейскими неприятностями. Гость бушевал бы и дальше, пока все, кроме него, не вышли бы, трепеща, из залы; но тут на него накатил новый приступ дурноты, и все обступили его, предлагая помощь. От помощи герцог решительно отказался и лишь спросил, где отведенная ему спальня: ему хотелось немного отдохнуть, прежде чем он уедет прочь из проклятого дома. Сеньор Башни вызвался самолично проводить его, чуть ли не на колени падая в порыве раскаяния: ведь он пренебрег своим долгом хозяина и в доме его было нанесено оскорбление столь благородному идальго. Но герцог Тенистой Долины, не желая больше иметь с ним никакого дела, приказал своим лучникам самим найти нужную спальню. И те со всей деликатностью устремились на поиски: двое лучников шли впереди, как и прежде; герцог медленно брел за ними, опираясь на плечо третьего; а четвертый грозно вышагивал позади, готовый охранить своего господина от любого нового надругательства в этом подозрительном доме. По пятам за четвертым лучником, не отставая, но на всякий случай и не приближаясь слишком близко, поспешали все домочадцы, пытаясь объяснить лучникам дорогу к герцогской спальне; но четверо старших лучников не желали слышать ни слова. Однако ж, как бы ни отмахивались они от криков служанок и восклицаний самого Гонсальво, скорее всего, эти-то подсказки и направили лучников на правильный путь, и скоро дошли они до комнаты более просторной, нежели прочие, которая была явно подготовлена для приема высокого гостя. Туда-то и ввели герцога, который тут же рухнул на постель и отослал лучников прочь, желая остаться наедине со своим недугом и своим гневом.

К вечеру дурнота у герцога прошла (насколько лучники, охраняющие дверь, могли судить по доносящимся звукам), а вот гнев не утих, и накормить больного возможным не представлялось: даже его собственным людям доступ в спальню был закрыт.

Дело шло к ночи, после приступов тошноты герцог совсем ослаб, однако ж никто из лучников так и не осмелился принести ему поесть, ибо стоило кому-нибудь взяться за дверную ручку, и герцог ревел от ярости, а любое упоминание о еде приводило его в бешенство. С наступлением темноты сеньор Башни самолично принес гостю поужинать, но едва он подошел к двери, как герцог поклялся, что ни крошки не съест в этом доме и даже глотка воды не выпьет. И безутешный Гонсальво ушел восвояси.

Весь дом был объят тревогой, так что Гульварес в своем ухаживании почитай что не продвинулся. Он попытался поговорить с Мирандолой, но девушка была странно молчалива – она и двух слов не проронила с тех пор, как герцог выпил вино из поданного ею кубка. Гульварес потолковал с матерью девушки, но, о чем бы уж там промеж них речь ни шла, все напряженно прислушивались лишь к тем звукам, что могли бы сообщить или хотя бы намекнуть о переменах в отношении здоровья герцога или его гнева. Было уже поздно, и никто больше не