Тень служанки - Лорд Дансени

ложе, сделал глоток-другой. Мирандола немного поговорила с ним, и вскоре пришла ему в голову мысль о еде; когда же упомянул о ней герцог, девушка выбежала принести ему подкрепиться. Она снова прошла мимо лучников, и те принялись шепотом ее расспрашивать.

– Он поправится, – промолвила Мирандола и вздохнула, думая о том, как бедный юноша пролежал там всю ночь и весь день, бледный и обессиленный.

Она пошла на кухню и набрала там разных лакомств – все то, что может послужить легкой пищей для больного, мучимого столь странным недугом, привычные кушанья с повседневного стола, не имеющие никакого отношения к магии. Кто-то из домочадцев услышал, как перешептываются промеж собой лучники, и вот уже по Башне распространился слух о том, что герцог попросил поесть.

Тогда Гульварес поспешил на кухню и предложил Мирандоле помочь отнести блюда. Девушка возражать не стала. И отправились они вдвоем к герцогской спальне, и Гульварес вошел внутрь вместе с блюдами. А Мирандола осталась ждать снаружи. Но гнев герцога все еще не иссяк, и отголосок его громом раскатился по коридору: герцог клялся и божился, что ни от кого в этом доме не примет ни куска, кроме одной только Мирандолы, и в последнюю очередь от Гульвареса, привезшего его к этим треклятым вратам, за которыми с гостем так подло обошлись. Гульварес выскочил за дверь так резво, что едва не опрокинул блюда; и тогда блюда взяла Мирандола и вошла внутрь; а Гульварес постоял немного с лучниками, горячо оправдываясь, как оправдываются люди, когда их внезапно выбранили, неважно, справедливо или нет.

Герцог так ослабел, что поел совсем мало, но Мирандола сидела у его изголовья, и взгляд девушки придавал ему сил, когда страдалец заглядывал в безмятежные глубины ее глаз, как если бы их нежная кротость обладала великой властью; герцог то и дело отодвигал от себя блюдо, возмущаясь обидой, нанесенной ему под здешним кровом, но сполохи в глазах Мирандолы словно бы усмиряли и обуздывали его гнев, и спустя какое-то время герцог соглашался поесть еще немного. Так силы понемногу возвращались к больному, и он урывками задремывал. Тогда Мирандола потихоньку вышла и все рассказала лучникам; один за другим они на цыпочках прокрались в спальню, убедились, что господин их почиет мирным сном, и неслышно удалились снова; и весь дом объяла тишина, и герцог проспал до утра.

Глава XIX

Отец Хосе объясняет, почему мирянам писчее перо ни к чему

Гонсальво с Гульваресом заглянули спозаранку в спальню герцога, дабы убедиться, что надежды прошлого вечера оправдались и герцог выживет. Больной был все еще слаб и не вставал с постели, но при виде вошедших гнев его вспыхнул с новой силой и разгорелся до бешеной ярости, с которой эти двое уже познакомились за последние два дня. Пред этой яростью они попятились к двери и чуть замешкались, так что новые ее волны захлестнули их и словно бы отшвырнули еще дальше. Пока один, задержавшись, начинал бормотать вежливые извинения, второй отступал быстрее; и тут неодолимый напор герцогского гнева обрушивался на того, что ближе, и оттеснял к выходу, сколько бы тот ни захлебывался словами; а следующий вихревой поток вскоре настигал и второго. Так обоих, невзирая на все их бессвязные заверения, вынесло за порог, и за закрытой дверью гнев герцога утих до невнятного бормотания – так мурлычет прибой на пустынном берегу.

Гонсальво с Гульваресом сошли вниз и присоединились к сеньоре Башни и к отцу Хосе в комнате, где по стенам висели рогатины для охоты на кабанов. Отвечая на тревожный вопрос в глазах супруги, Гонсальво проговорил:

– Он поспал и за ночь слабее не стал. Но болезненные фантазии покамест не вовсе его оставили.

Тогда сеньора обернулась к Гульваресу, по-видимому надеясь узнать больше подробностей от гостя.

– Он еще не вполне способен отдать должное вашему гостеприимству, – объяснил Гульварес. – Он понимает, где находится, но лихорадочный жар сбивает его с толку. Пока что он не узнаёт своих друзей или, скорее, видит их в ложном свете – такова игра больного воображения.

В этот самый миг в коридоре показалась Мирандола, неся два блюда – одно с мясом, другое с фруктами. Сеньора Башни уже собиралась ее окликнуть, ибо не знала, что и думать о слабости герцога и о силе его лихорадочного недуга, но отец Хосе тронул ее за плечо, и Мирандола прошла мимо. А отец Хосе встал в дверях и благословил блюда в руках девушки.

Мирандола просидела у изголовья больного почти все утро; герцог то и дело заговаривал с ней и иногда съедал понемногу то с одного блюда, то с другого; и, пока девушка была с ним, его неуемный гнев успокоился, но он по-прежнему отказывался принимать еду и питье из чьих бы то ни было рук, кроме одной только Мирандолы, и никого больше к себе не пускал. И распространился по дому слух, что герцог выживет, но слух этот прокладывал себе путь сквозь сонмы сомнений и страхов, что наводнили дом с тех пор, как герцог занедужил, и многие страхи все еще цеплялись за обнадеживающую весть. Но отец Хосе, неплохо знакомый с законами жизни и смерти, видел, как обстоит дело, и, полагая, что больше никаких увеселений в Башне не предвидится, равно как и судьбоносных событий, и надобности в его присутствии более нет, обратился мыслями к своему домику и к своим смиренным прихожанам, что заглядывают туда ради многих будничных нужд и дабы снять с себя бремя разнообразных грехов. Посему священник попрощался с хозяином.

– Как? – удивился сеньор Башни. – Ты нас уже покидаешь?

– Мне пора, – сказал отец Хосе.

– Разве ты не поможешь нам развлекать герцога?

– Он, верно, еще не скоро встанет с постели, – отозвался отец Хосе.

– Но когда герцог поправится, мы зададим пир в честь его исцеления, – промолвил Гонсальво.

Однако отцу Хосе не верилось, что даже по выздоровлении достославного гостя иссякнет его гнев, опаляющий жар которого священнику уже довелось испытать на собственной шкуре.

– Долг призывает меня в деревню, – сказал он.

В комнату незадолго до того вошла Мирандола.

– Но ты непременно возвращайся, чтобы обвенчать Мирандолу с сеньором Гульваресом, – велел сеньор Башни.

Ибо в доме Гонсальво имелась небольшая часовня.

– Преохотно, – заверил отец Хосе.

– Поблагодари отца Хосе, – напомнила сеньора Башни.

– Спасибо, – промолвила Мирандола.

И отец Хосе ушел восвояси, и вскоре с головокружительных высот великих начинаний мысли его снизошли до мелких грешков, коим наверняка предавались жители вверенной ему деревеньки в его отсутствие. По пути священник прикидывал, какие именно грехи совершал каждый