Тень служанки - Лорд Дансени

из них; порою какая-нибудь девица, натура страстная и непредсказуемая, ненадолго ставила его в тупик, но по большей части он угадывал быстро, и, как раз когда он назвал про себя грех последнего прихожанина, он дошел до двери домика под плотной черной кровлей, который так любил.

Священник повернул ручку и вошел: дверь была не заперта, потому что никто во всей округе не дерзнул бы ограбить жилище отца Хосе; да грех грабежа обыкновенно и не практиковали в тамошних домах: грабили скорее на больших дорогах под открытым небом. Он вошел – и снова оказался среди милых сердцу безделушек, которых не видел целых два дня, и какое-то время любовался ими и скользил взглядом от одной к другой, уютно устроившись в своем любимом кресле. Долго просидел так отец Хосе, упиваясь глубокой домашней тишиной, которую никогда не нарушали события, возмущающие покой мира; никакие блестящие идальго здесь не гостили, да и мимо проезжали нечасто; здесь слышали пение труб или видели торжественное шествие с хоругвями лишь единожды или от силы дважды в поколение. Глаза священника задержались на старой кружке в форме медведя, притулившейся на подставке: порою он наполнял ее добрым элем и так коротал одинокие вечера, когда темнело рано. Теперь, глядя на чашку, вспоминал он эти вечера и пронизывающее их отрадное зарево, когда кто-то боязливо постучал в дверь черного хода – один раз, и другой, и третий, пока не прервал раздумий святого отца. Отец Хосе поднялся впустить гостя, полагая, что стучит несмелая рука какого-нибудь покаянника, который явился сюда избавиться от бремени греха. Но вот отворил он заднюю дверцу, что выходила в лес, и кого же обнаружил на пороге, как не Рамона-Алонсо?

На юноше был добротный старый отцовский плащ: Мирандола выпросила его для брата в тот самый день, когда он ушел из Башни без плаща. Она велела Педро сходить отнести ему плащ, но сеньор Башни не отпустил слугу из дому в преддверии приезда герцога. Когда же пир так внезапно закончился, никто уже про Педро и не вспомнил, кроме Мирандолы, так что он взял плащ и был таков; а Мирандола шепнула ему на прощанье:

– Расскажи брату обо всем, что ты видел.

Педро шел весь остаток дня и всю ночь и нагнал Рамона-Алонсо в чародейской чаще; ведь юноша пробирался в обход Арагоны через поля и дикий вереск под покровом темноты, а при свете дня передвигался опасливо, только в те часы, когда его тень выглядела вполне нормальной по человеческим меркам, и приблизился к дому чародея только на вторую ночь, да так поздно, что решил поспать в лесу до восхода. Там Педро и обнаружил юношу в предрассветных сумерках, и то-то порадовался плащу Рамон-Алонсо! Когда же услышал юноша об ужасном недуге, поразившем герцога, – а Педро рассказал о трагедии в красках, ничего не упуская, – и узнал, что высокий гость всего-то навсего выпил кубок вина, он сразу же понял – ведь на воре шапка горит! – что всему виною любовный эликсир, и предположил, что по какой-то оплошности служанок кубок, предназначенный для Гульвареса, по ошибке поднесли герцогу. И рассердился Рамон-Алонсо на чародея, и преисполнился отвращения ко всем его заклятиям и чарам, и вознамерился осуществить свой план, не откладывая. Но план этот подразумевал владение пером, ведь юноша собирался записать иероглифы заклинания, открывающего ларец с тенями, все три слога по очереди, в обрамлении других письмен, и хитростью заставить чародея прочесть их вслух. Так что Рамон-Алонсо поблагодарил Педро-садовника и распрощался с ним, и, как только слуга скрылся из виду, сам он повернулся спиной к лесному дому и быстро, но опасливо отправился назад, и опять обогнул Арагону по широкой дуге под покровом ночи, и на следующее утро незамеченным подошел к задней двери священнического жилища. И когда отец Хосе распахнул дверь, готовясь отпустить какой-нибудь мелкий грешок, гость приветствовал его словами:

– Прошу тебя, отче, научить меня обращению с пером.

А надо сказать, что в пере как таковом греха нет, хотя оно зачастую становится удобным орудием в пальцах лжецов и едва ли не все в мире мошенничества по сей день совершаются с помощью пера. Какие бы подозрения ни питал отец Хосе касательно занятий Рамона-Алонсо, не мог он просто так взять и отказаться учить правильному обращению с тем, что само по себе безобидно. Священник решил потянуть время.

– Перо… – промолвил он. – Это и в самом деле, вне всякого сомнения, инструмент весьма нужный и полезный, вот только мирянам он ни к чему. Ведь все, что надобно знать, уже написано, а ежели понадобится записать еще что-то, так разве нет на свете монахов? Или ты думаешь, что святейшие отцы церкви, наши духовные наставники, упустили бы какую-то важную истину и не увековечили бы ее для потомков?

– Воистину, я так не думаю, – отозвался Рамон-Алонсо, с подобающим смирением склоняя голову.

– Тогда чего ради желаешь ты сам взяться за перо? – спросил его отец Хосе.

– Хотелось бы мне научиться с ним обращаться, – отозвался Рамон-Алонсо, – но не потому, что собираюсь я писать на пергаменте, ибо не рыцарское это дело.

– Не рыцарское, – подтвердил отец Хосе, – однако уметь обращаться с пером (как умеет твой отец), знать, как вбирает оно в себя чернила, и порою выводить с помощью пера (в чем опять-таки весьма преуспел твой отец) разные закорючки и загогулины на пергаменте – все это добавляет чести рыцарскому дому. Всему этому я тебя обучу. Однако ж знай: все то, что стоило бы записать, уже давным-давно было облечено в подобающие слова, и доверено пергаменту, и препоручено тем, чей долг – беречь и сохранять ученость.

А Рамону-Алонсо только того и надо было. Так что он учтиво поблагодарил отца Хосе, а тот сходил за пером, и очень скоро юноша уже вовсю обучался обращению с таковым, постигая, как ставятся пальцы, и куда упирается большой палец, и как двигается вся кисть, и каким манером обмакивать перо в чернила, и через какие промежутки времени.

– Ступай-ка сюда, к окну, тут света больше, – посоветовал отец Хосе. Ибо Рамон-Алонсо устроился в уголке и перетащил столик в самую темную часть комнаты.

Но по мере того, как дело близилось к полудню, Рамон-Алонсо старался вообще не выходить на солнце и держался подальше от того места, куда падают тени. Неизвестно, заметил отец Хосе эту непонятную нелюбовь к освещенному пространству или нет, но цепкий ум священника тотчас же ухватился за нелепое оправдание, к которому прибег ученик, объясняя, почему забился в сумеречный угол, и с этого