Тень служанки - Лорд Дансени

Но вот Рамон-Алонсо мало-мальски наловчился управляться с пером и принялся выводить на пергаменте три иероглифа, которые намертво отпечатались в его памяти, – заветный ключ к ларцу с тенями. И радовался про себя юноша, думая, что раз уж он не попросил у отца Хосе обучить его хотя бы одной букве христианского алфавита, так священник наверняка ни на минуту не усомнился в том, что ученик его и в самом деле хочет просто-напросто освоить начатки письма в придачу к прочим рыцарским умениям и ни на что большее не претендует. Однако Рамон-Алонсо глубоко ошибался: ведь когда отец Хосе рассматривал эти зловещие письмена на ненашенском языке, он прозревал юный ум, всецело предавшийся магии, и по мере того, как на пергаменте появлялся очередной иероглиф, священник бормотал себе под нос:

– Черная Магия. Точно она. Она как есть.

Благодаря упорным упражнениям Рамон-Алонсо выводил свои иероглифы все четче и четче, пока не научился воспроизводить их на пергаменте в точности такими же, как в громадной книге чародея, что лежала на пюпитре в кабинете, посвященном магии. А отец Хосе наблюдал за трудами ученика, направляя его перо, и видел, как знаки становятся явственней, и наконец, хотя священник ведать не ведал, что это за письмена и какой это язык, распознал он в них очевидную угрозу и знаменья – магические, зловещие и недобрые. Рамон-Алонсо преловко отговорился, уверяя, что всего лишь праздно водит пером туда и сюда, и думал, что обманул отца Хосе. И вот настал и минул тот милый его сердцу час, когда тени других людей таковы же, как его собственная, а юноша все еще трудился, осваивая науку письма. Забившись в свой уголок, он видел, как в окно льются алые закатные лучи и одевают пышным блеском безделушки отца Хосе. Он видел, как настал вечер и как крупные Поднебесно-имперские иероглифы, выходящие из-под его пера, густо чернеют в смутных сумерках. Тогда отец Хосе поднялся зажечь свечи, но Рамон-Алонсо, опережая его намерение, поблагодарил священника, и скорее с ним распрощался, и вскоре уже поспешал в темноте кружным путем, далеко огибая Арагону.

До лесной обители юноша дошел только назавтра к вечеру. А вот отец Хосе поутру заседлал мула и с первым светом выехал в путь, прихватив с собою тот пергамент, на котором Рамон-Алонсо весь день вычерчивал причудливые знаки. Ближе к полудню отец Хосе добрался до домика на холме, где жил один знакомый ему священник, хорошо разбиравшийся в магии. Этот священник иногда наведывался в Арагону, в тамошнюю церковь, но все остальное время в одиночестве трудился над прожектом по искоренению греха или читал книги, разоблачающие магию. К этому-то домику вверх по каменистой тропке и подъехал отец Хосе на упирающемся муле; когда же первые восторги встречи улеглись, гость показал другу знаки, начертанные на пергаменте.

– Боюсь, Алоизий, знаки эти не к добру, – промолвил он.

Брат Алоизий взял в руки пергамент.

– Не к добру, – подтвердил он. – Ой не к добру!

Хозяин отложил пергамент, надел громадные очки, снова вгляделся в письмена и принялся листать некую книгу, снова и снова повторяя:

– Ой недобрые это знаки, – и то и дело качая головой.

И, убедившись доподлинно, он со всей определенностью объявил:

– Воистину, это самое что ни на есть языческое заклинание.

Глава XX

Чародей подражает примеру богов

И вот минул тот день во всем своем великолепии, и присовокупился к сонму прошедших дней; и настала ночь, и застлала испанские небеса, а чародей все сидел в одиночестве под кровом своего лесного дома. Он был не вовсе враждебен роду людскому, но, склонившись над столом, на котором горела одна-единственная тонкая восковая свеча, он размышлял о материях настолько далеких от наших повседневных забот и даже от того звездного палисада, который ограждает пределы нашего воображения, что смертные мужчины и женщины отнюдь не обладали в его глазах первоочередной важностью, как для нас: смертных просто следовало принимать к сведению и изучать, как мы изучаем слухи, которые доходят до нас о жизни на планетах, вращающихся вокруг иных солнц, нежели наше. Человечество интересовало его только постольку, поскольку среди его сынов, будь то в Испании или в других местах, находились и такие, кто был достоин обрести, и беречь, и передать тем, кто понесет ношу дальше, в смутную тьму времен, ту великую ученость, которую сам он получил от прославленных светил в длинной череде профессоров, заведовавших некогда кафедрой магии в Сарагосе. Что до остального, чародея больше занимала власть над пленными тенями и их дальние странствия, и послания, им доверенные, и откровения, кои приносили они назад, нежели ограниченный кругозор и краткий срок жизни, привычные нам. А кабы знали мы, чтó за моления пленные тени порою несли от чародея к великим духам, случайно пролетающим поблизости от земной орбиты, кабы знали мы, какими песнями и какими красотами духи зачастую одаряли его в ответ, очень может быть, что сердца наши вдохновились бы этой странной дружбой и перестали бы мы осуждать чародея за отчужденность от рода людского. Лишь в редкие минуты, – как, например, когда органисту случается задремать, а рука его касается клавиш и играет аккорд, пришедший прямиком из снов, или когда в тропических лесах по жаре справляют свадьбы невиданные птицы, или когда к востоку отсюда, в варварских горах, потомственный музыкант, играя на тростниковой дудочке, ненароком выдувает ту ноту, что племя его знавало со времен Пана; или когда пламенеющий закат вдруг оденет мир яркой полосой того цвета, которому человек еще не успел подобрать названия, – только в такие редкие минуты способны мы вообразить те красоты и песни, которые наш одинокий чародей черпал в унылых и пустынных пространствах на пути у кометы. Как раз в тот самый день чародей узнал прелюбопытную историю, легенду о межзвездной тьме, от духа, который в своих странствиях пролетал между планетами Солнечной системы, облаченный в грома и молнии, и тем утром оказался ближе обычного к Земле.

Рамон-Алонсо отсутствовал вот уже шесть дней; и за неимением ученика, которого полагалось обучать таинствам, почерпнутым из столь достославного источника, маг в одиночестве своем был всецело занят легендами и сакральным знанием, не принадлежащими этой Земле или ее народам. А пока размышлял он о высоких материях, что находятся вне нашего разумения и за пределами орбиты Нептуна, в тишине леса послышались