Королевская кровь 14. Часть 1 - Ирина Владимировна Котова

— Я люблю тебя, — прошептала я ему, поднимаясь по лестнице и гладя стены. Про лифт я регулярно забывала, увы. — Я тебя не оставлю, обещаю. Как бы все ни обернулось. Мы восстановим твою башню, и здесь всегда будет много детей. И мои дети тоже будут тебя обожать, совершенно точно. А ты всегда для них будешь безопасен, правда?

Дети в животе дремали, как дремал и замок, и его обитатели. Я поднялась в коридор четвертого этажа, посмотрела в окно на редкие огни Реджтауна и темную полосу моря с голубоватой полосой от луны. Справа видны были огни на фортах и за ними — пятнышки поселений, и слева мерцали огоньки оживших городков. Каждый из них я посетила за прошлый месяц, как и множество других: я ездила и к границам с Рудлогом, и вглубь Инляндии, и в связи с каждым я помнила истории людей, переживших войну, которым нужна была помощь — и которым я смогла эту помощь оказать.

Прошлый месяц показал, какая огромная власть и возможности сосредоточены в моих руках, какое доверие и любовь испытывают ко мне люди, как они гордятся моим мужем и надеются и на него, и на меня, и власть эта становилась моей ответственностью…

…и я осознала за эти дни, что для того, чтобы спасать людей, не обязательно держать в руках скальпель. Моим скальпелем стало мое имя и моя сила. И я могла больше. Смогла бы.

Но я не желала отказываться от мечты стать хирургом. Хотя иногда голос разума шептал мне, что этого не случится никогда, что жизнь вносит свои коррективы, что, бывает, мечта теряет актуальность, потому что принадлежит старой тебе, а старой тебя уже нет…

Но я еще была здесь.

Сейчас, когда с наших плеч упала война, мне казалось, что во мне столько мощи, что я могу перевернуть мир. Ощущал ли это Люк? Осознавал ли он, что для Дармоншира в нем слишком много энергии?

Я направилась в наши покои. По пути зачем-то заглянула в будущую детскую: там поклеили светлые обои с лошадками, от которых я умилялась, поставили пеленальный столик, пару шкафчиков и резную колыбель, в которой леди Лотта качала еще Люка. Но была она такой широкой, что в ней и трое бы поместились как вдоль, так и поперек. Я каждый раз, когда смотрела на нее, представляла, как лежал в ней маленький Люк, посасывая палец или игрушку, и умилялась.

Леди Шарлотта показывала мне его младенческие фотографии, и мне каждый раз хотелось и умиляться, и рыдать от смеха, потому что я не понимала, как из этого пухлощекого кудрявого черноволосого малыша с вечной игрушкой во рту вырос мой невозможный муж.

Я выпила молока, что приготовила мне Мария. Я снова вышла на балкон, чтобы подышать южной теплой ночью, запахом моря, зелени и озона, посмотреть на далекую грозу, что к утру придет к нам: темные тучи подсвечивались и зарницами, и луной. Я стояла и смотрела, и словно плыла в темноте, пока не поняла, что думаю о том, как пожалеет Люк, если все же откажется от короны. Нет, если он все же решится, он тоже будет жалеть. Но куда меньше, чем если не получит ее. В какой-то момент он переделает все в Дармоншире и ему станет тесно. И он начнет сходить с ума от благочинного течения жизни.

Я понимала это так отчетливо, будто уже видела своими глазами. Просто потому, что я была такой же. Мы с ним были очень похожи, потому, видимо, и притянуло нас. Но если у меня впереди были дети и длительный период забот и неустойчивости («с детьми ты хочешь заскучать, но не можешь», — как-то поделилась со мной Василина), то у него — крошечный Дармоншир, с которым он очень быстро наиграется во все, что ему герцогство позволит.

Могла ли я вмешаться — ради него самого? Я знала совершенно, абсолютно точно — скажи я: «Люк, ты должен принять корону», — и он пойдет на коронацию.

— Но я не хочу нести за это ответственность, — прошептала я вслух.

Он сам должен принять это решение. Как мужчина, как потомок Инлия, как будущий король. Сейчас, решая свою судьбу, он решал и мою, и это и тревожило, и наполняло смирением.

Я все же легла спать. И мне приснилась наша летняя резиденция в Лазоревом.

Мы с мамой, молодой, красивой, улыбчивой, одетой в любимое ею цветастое платье и шляпу, гуляли по дорожкам имения. Ярко светило солнце, где-то на берегу метрах в сотне метров от нас играли сестры — такие, какие они были детьми. Ангелине было лет двенадцать, Васе — девять. Они плавали — брызгались в море, а мелкую, годовалую Полю держал на руках отец.

В отражении темных очков матери я видела себя — коротко стриженую, взрослую, — и живот мой был при мне, и брачный браслет. И я помнила, что она умерла. Но не стала ей про это говорить. Память не так часто подбрасывала мне возможность снова увидеть ее.

Шумело море. И я остановилась, потянула маму за руку и крепко-крепко обняла ее. Оказывается, я помнила даже запах — свежий, теплый, будто чуть хлебно-цветочный.

— Знай, что я счастлива, мама, — прошептала я. — У нас у всех… почти у всех все хорошо. Только Алине тяжело, поэтому ты… приходи к ней тоже, пожалуйста. Удивительно, что после всего, что с нами произошло, я могу быть так счастлива. И мне так жаль, что ты не можешь увидеть нас всех. А я не могу поговорить с тобой.

Я заплакала, и мама погладила меня по спине.

— Дерево, которое сломано, но полно жизни, вновь идет в рост, — сказала она