Любимая таю императора - Вера Ривер

Молчу. Смотрю ответно, изучаю. Лицо у него сильное, современное и устаревшее одновременно. Широкие поры, в носу белые, жёсткие волоски. Морщины расходятся веером от узких глаз — либо часто щурится, либо просто привык к солнцу больше, чем к татами и лампам.

Губы ниточкой, плотно сжаты. Такими губами приказывают, а не признаются в чувствах.

Не могу. Не могу так сидеть и смотреть на этого… старика. Министра. Покупателя.

Закрываю глаза на мгновение. И представляю другое лицо.

Куроки. Тот мужчина из игорного дома. Красивый, опасный, похожий на демона из театра Но. Острые скулы, тёмные глаза с золотыми искрами, улыбка хищная. Ему бы я улыбалась. Для него сидела бы так — неподвижно, молча.

И это было бы… интересно. Захватывающе. Как балансировать на краю черепичной крыши во время тайфуна, когда ветер готов швырнуть вниз.

Открываю глаза. Снова старик. Загорелая лысина с пигментными пятнами. Европейские ботинки. Реальность.

Да. Буду представлять Куроки. Наложу его лицо на это.

Смотрю снова. Теперь легче. Вижу не министра — вижу демона. Не старика с отвисшей кожей, а мужчину, от одного взгляда которого внизу живота что-то сжалось в ту первую ночь, когда он сидел с Наной и пил сакэ, не поднимая на меня глаз.

Две минуты. Три. Пять.

Министр вдруг наклоняет голову. Изучает мой профиль, форму уха, мочку — у девушек в борделе любили щекотать за эти места.

Я держу позу, не поворачиваю лицо навстречу. Можно представить в голове, что Куроки тоже наклоняет голову. Усмехается той своей кривой улыбкой. “Интересная игрушка”, — думает он. Или: “Хорошо обученная”. Или ничего не думает.

Семь минут. Восемь. Благовония в углу комнаты почти догорели.

Хочется вскочить и убежать. Хочется закричать, разбить эту тишину, как разбивают фарфоровую тарелку об пол. Хочется хоть что-то сказать, любые слова, даже глупые, даже пошлые. Разрушить эту пытку молчанием и взглядами.

Но таю не срывается. Таю держится. Таю даже умирает красиво.

Министр кивает. Встаёт. Кланяется глубже, чем при входе. Это знак сделки. Знак удовлетворённости.

Я отвечаю поклоном. Он выходит. Сёдзи закрываются.

Густая, насыщенная тишина.

Выдыхаю весь воздух, что задерживала. Всё тело ходит ходуном, руки прижимаю к груди, чтобы унять дрожь. Спина ноет как после нескольких часов под тяжёлой ношей, как после того, как носила воду из колодца в борделе. Глаза слезятся, моргаю часто от напряжения.

Я выжата. До костей, до кончиков ногтей.

Медленно встаю — ноги ватные. В коридоре пахнет нагретыми татами и горячим саке, что разлили на столах для гостей.

Дохожу до своей комнаты, падаю на футон, который только что расправляла О-Цуру. Смотрю в потолок. Закрываю глаза. В голове пульсирует одна мысль: “Кончилось. Кончилось. Кончилось.”

Стук по раме. Входит О-Цуру — лицо округлое, сияющее, глаза узко прищурены от радости.

— Госпожа! Министр доволен! Очень доволен! — щебечет она, как весенний скворец. — Он велел передать — следующее свидание через неделю. Официальное. С подарками и сакэ!

Свидание. Омиаи. Значит, прошла проверку. Товар одобрен, печать поставлена.

— Это радует, — выдавливаю улыбку, вытягивая губы по всем правилам.

— Министр Сато! Если станете его любовницей — Огуро-сама будет гордиться! Вы будете на вершине!

— Я буду на вершине… его постели, — обрываю, иронично.

О-Цуру краснеет, запинается, бормочет что-то про счастье и катастрофу одновременно.

— Но… разве этого не хотели? Успеха… положения…

Чего же я хотела? Я ведь сама не знаю. Хотела не умереть среди грязного белья в борделе. Не умерла. Хотела не быть Мики. Не стала. Хотела красивую жизнь — вот, результат: старый министр с загорелой лысиной и хрустящими европейскими ботинками.

— Оставь меня, — прошу тихо.

— Но…

— Оставь, пожалуйста.

Она уходит, пряча обиду.

Я остаюсь на футоне. Считаю трещины на потолке. Сорок одна. Как вчера. Но кое-что изменилось: теперь у меня есть покупатель.

Министр шестидесяти лет. Лысый. В европейских ботинках, скользящих по татами.

Через неделю он вернётся.

Закрываю глаза. Пытаюсь нарисовать внутри лицо Куроки, демона с золотыми искрами в глазах. Или Рена.

Но не получается. Реальность податлива, пока не прикасаешься к ней по-настоящему.

Утро начинается с пожара. Не настоящего, но похоже.

Меня не будят. Милость редкая. Сплю до полудня — глубоко, без снов. Просыпаюсь от тишины. Странная тишина, слишком плотная, настороженная. Как перед грозой.

Выхожу в коридор. И попадаю в ураган.

Служанки носятся как ошпаренные. О-Цуру тащит охапку новых тканей. Садовник бежит с карликовой сосной в горшке — для токономы, видимо. Повар вопит на кухне: "Не те креветки! Нужны тигровые! Живые!"

Госпожа Мори стоит посреди двора. Выкрикивает команды:

— Татами очистить! Все! Особенно в коридоре! Пыли ни пылинки! Лампы масляные убрать — только свечи! Белые! Дорогие! Цветы — только императорские хризантемы! Жёлтые — символ трона!

Министр Сато что ли приехал раньше? Но нет, для министра столько шума не было.

Подхожу:

— Что случилось?

Госпожа Мори оборачивается. Лицо красное, глаза лихорадочно блестят:

— Принц Ясухито! Сегодня! Через шесть часов! Сёкай!

Мир качается. Принц? Тот самый из поместья Ямады? Которому я отказала?

— Но я... я же отказала ему...

— Именно поэтому! — Госпожа Мори хватает меня за плечи. — Вы первая женщина, что отказала! Заинтригован! Хочет посмотреть, кто такая дерзкая!

Суета заражает. В голове мечутся мысли:

Зачем он придёт?

Посмеяться надо мной?

Унизить за отказ?

А вдруг разузнал — что я не Нана?

Вдруг знает про вазу?

Вдруг Ямада хватился, понял, рассказал принцу?

Вдруг, вдруг, вдруг...

— Быстро! — Госпожа Мори тащит меня в комнату. — Готовиться! Сейчас же!

Начинается подготовка. Снова. Но другая — напряжённее, тише. Служанки работают молча, руки дрожат. О-Цуру роняет шпильку, подбирает, бледнея — плохой знак.

— Принц, — шепчет. — Настоящий принц... Если он выберет вас... вы станете... почти императрицей...

— Почти шлюхой императорской семьи, — поправляю.

Она вздрагивает. Продолжает молча укладывать волосы.

Макияж наносят иначе. Белил меньше — «принц не любит кукольные лица». Румян чуть больше — «молодость подчеркнуть». Губы не алые, а розовые — «естественность».

Кимоно выбирают час. Перебирают двадцать вариантов. Останавливаются на бледно-золотом с белыми журавлями. Императорские цвета, но приглушённые. «Уважение без дерзости», объясняет госпожа Мори.

Украшений больше обычного. Жемчужные шпильки семь штук. Золотая цепочка с нефритом. Серьги из горного хрусталя.

Одевают молча. Никто не болтает. Даже О-Цуру закусила губу.

— Идите, — говорит госпожа Мори. — Он скоро будет.

Иду по коридору. Пятнадцать слоёв кимоно шуршат. Украшения позвякивают. Сердце бьётся. Считаю удары: сто сорок, сто пятьдесят, сто шестьдесят...

— Я не готова, — говорю вслух. Никому конкретно. Просто в пустоту.

Никто не отвечает. Госпожа Мори подталкивает в спину:

— Никто