Любимая таю императора - Вера Ривер

Белая глазурь испещрена тонкой сетью трещин. Как молнии по зимнему небу. Каждая трещинка — след времени.

— Огуро будет счастлив, когда вы преподнесёте ее — говорит тихо.

— Ты сам отдашь, — говорю твердо. — Твой долг передо мной — твой выбор. Ваза твоя.

Он замирает. Потом медленная улыбка трогает уголок губ.

Прячет вазу в лакированную коробку. Бережно, как живую.

За окном мелькают поля. Крестьяне сажают рис. Стоят по колено в мутной воде, спины согнуты. Честная работа. Не то что наша — воровство, ложь, игры.

Но ваза едет к тому, кто ее помнит.

Даже если дорога к памяти — через кражу.

Даже если память принадлежит Огуро.

Полдень наступил незаметно — солнце прямо над головой, тени сжались в крошечные лужицы под камнями.

Душно — каждый вдох требует усилия.

Расстегиваю верхнюю застежку кимоно — маленькую перламутровую пуговицу, которую О-Цуру пришивала три раза, пока не села ровно. Еще одну.

Воздух проникает к ключицам — горячий как дыхание лихорадящего, но все же воздух, все же движение.

Рэн сидит напротив. Смотрит — но не туда, где открылась кожа между воротниками. На лицо смотрит.

— Через час будет поворот, — говорит внезапно. — Если спуститься по тропе, там сакура. Еще цветет.

— Сейчас? Поздно же. Май заканчивается.

— Эта особенная. Растет в тени, у ледяного ручья. Горный холод держит цветение. Хотите посмотреть?

Хочу ли? В Токио сакура была везде. Лепестки залетали в чайный дом, кружились как розовый снег. О-Цуру ставила ветки в вазы — для красоты, для гостей.

Но полюбоваться? Остановиться и просто смотреть? Времени не было. Подготовка, репетиции, прием гостей. Считала минуты до выступлений, не лепестки на ветках.

— Хочу, — говорю. — Покажи.

Он кивает. Закрывает глаза. Откидывается на спинку.

Час проходит — я считаю удары сердца, скрип колес, птичьи крики за окном. Ровно через час открывает глаза:

— Здесь.

Стучит в стенку кабины. Извозчик останавливает. Спрыгивает, помогает выйти:

— Долго изволите?

— Час, — говорит Рэн. — Жди.

Тропинка узкая. Камни скользкие от мха. Иду осторожно — гэта не для горных троп. Он впереди, раздвигает ветки. Внизу шумит вода.

— Тут ёкаи водятся, — говорю. — Горные духи. Могут заманить, увести.

Пожимает плечами:

— Я страшнее любого ёкая.

Верю. Ёкаи хотя бы страстны в своей жестокости.

Спускаемся минут пятнадцать. Шум воды громче. Холодный воздух волнами поднимается от ручья — благословение после духоты дороги.

И вдруг — розовое облако.

Сакура. Огромная, старая. Ствол в три обхвата.

Ветви низко, почти касаются воды. И вся в цвету.

Розовые грозди толще, чем в столице. Лепестки крупные, с темными прожилками.

— Яэ-дзакура, — говорит Рэн. — Восьмислойная вишня. Поздний сорт.

Подхожу ближе. Лепестки падают плавно, как во сне. Беру один, что садится на рукав. Плотный, холодный от постоянной тени. Считаю слои правда, восемь.

И вдруг что-то сжимается в горле. Глаза щиплет. Зрение плывет. Слезы? Откуда?

Смотрю на это розовое чудо. На ручей, несущий лепестки. На свет, пробивающийся сквозь ветви. Красота такая, что больно.

В Токио видела красивых женщин, дорогие кимоно, искусные танцы. Но это другое.

Это... настоящее. Никто не платил дереву, чтобы цвело. Никто не заставлял. Само.

Потому что может. Потому что время пришло. Красивое даже если никто не увидит.

Слеза скатывается по щеке. Еще одна. Не вытираю — пусть.

— Почему плачете? — Рэн вдруг рядом. Близко. Смотрит не на сакуру — на меня. — Кто обидел?

Качаю головой. Пытаюсь объяснить:

— Никто. Это... когда слишком красиво. Когда эмоции не помещаются внутри. Они выливаются. Через глаза.

— Странно, — говорит тихо. — Плакать от красоты.

— Ты никогда не плакал от красоты?

— Никогда не плакал вообще. Даже в детстве.

Еще одна слеза. Теперь уже от жалости. К нему. К мальчику, который не плакал.

Он поднимает руку. Почти касается моей щеки. Замирает, почти тронув кожу.

— Вам идёт плакать, — говорит внезапно.

Странный комплимент. Но от него — дороже любых признаний богатых клиентов.

Сажусь на камень у воды. Снимаю гэта, таби. Опускаю ноги в ручей — ледяной! Кожа краснеет, горит от холода.

Он садится рядом. Не снимая обуви. И смотрит теперь не на воду. На меня. Украдкой, думает — не замечаю. Но я всегда замечаю взгляды. В борделе этому учишься быстро.

— Как нашёл это место?

— Ездил по делам Огуро. День был жарким, как сегодня. Спустился к холодному ручью, заметил цветущее дерево. Запомнил.

— Один?

— Всегда один.

— Расскажи что-нибудь, — прошу. — Про себя. Что угодно.

— Нечего рассказывать.

— У всех есть что. Детство. Первая любовь. Первое убийство.

Усмехается:

— Первое убийство помню. Четырнадцать лет. Мужчина пытался изнасиловать девочку в переулке. Я шел мимо. Он был пьян. Нож в его же руке. Повернул на себя. Вошел под ребра. Умер быстро.

— А девочка?

— Убежала. Даже не обернулась.

— Ты спас ее.

— Или просто убил человека. Кто знает, может он бы не стал. Отпустил.

Странная философия. Но понятная.

Лепесток падает ему на плечо. Не стряхивает. Сидит неподвижно, как статуя. Только живые глаза следят за водой, за игрой света.

— А первая любовь? — спрашиваю.

— Не было.

— Совсем?

— Совсем. Говорил же — не умею хотеть. Родился сломанным.

Сломанным. Странное слово для себя. Обычно говорят — особенный, другой. А он — сломанный.

— Может, не сломанным. Может, просто... ждущим.

— Чего?

— Не знаю. Того, что пробудит. Разбудит. Оживит.

Он смотрит прямо теперь.

— Вы думаете, такое возможно? — спрашивает.

— Не знаю, — честно отвечаю.

Лепесток падает мне на плечо. Он протягивает руку — снимает. Пальцы касаются шеи. Мурашки бегут вниз, к ключицам.

— Пора, — говорит. Но не двигается еще несколько секунд. Смотрит. — Извозчик ждет.

Встаю. Ноги не чувствую от холода. Покачиваюсь. Он подхватывает за локоть.

Надеваю таби, гэта. Мокрые следы на камнях высыхают мгновенно.

Поднимаемся обратно. Оборачиваюсь — сакура все так же роняет лепестки в воду. Розовые лодочки плывут по течению. Считаю — двенадцать, тринадцать, четырнадцать...

В повозке снова жарко. Но кожа помнит холод ручья. И тепло его пальцев на локте. Контраст как у той вазы — белая глазурь и черные трещины.

Еду, считая лепестки в памяти. Розовые, восьмислойные, падающие в ледяную воду.

И думаю — если человек, не способный желать, помнит красивые места и возвращается к ним...

Может, он не такой уж сломанный?

Или ломается как раз сейчас. Медленно. По одной трещине.

Как "Утренний иней" в коробке на его коленях.

— Спасибо, — говорю. — За сакуру. За... возможность поплакать от красоты.

— Спасибо вам, — отвечает неожиданно. — За слезы. Никогда не видел, чтобы плакали от