Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

оставляя ее наедине с чернильной тьмой, из которой со смертью божества исчезло все золото. Цинъюй едва не роняет меч, смыкает крепче трясущиеся слабые пальцы, не чувствуя их.

Холодно.

Она так хочет спать.

Сил встать нет. Цинъюй практически подползает вперед, на слабый желтый свет. Обратно к порталу, созданному формацией, вспоминает она. В бесконечном черном кровь растекается уродливыми серебряными кляксами, ее много, так много…

И на самом деле она все еще алая.

Глава 8

Когда боль не важна

Темно.

Это уже не пугает, хотя поначалу казалось, будто мир рухнул, утонул в сплошной черноте и перестал существовать. К тому же Байцзину было настолько холодно, что он почти не помнит, как принял божественное сердце и вернулся к порталу. Как кто-то – наверное, лекарь – обтирал его глаза жгучим, теплым, горько пахнущим травами. Как брат, не сумев спрятать беспокойство в голосе, велел сопровождать его до самых покоев.

Сперва он даже не дрожал. Наверное, лишь потому, что тело казалось замерзшим до костей, превратившимся в концентрированный лед, и чужеродное пульсирующее биение в груди ничуть не согревало застывшую кровь. Он понимал, что двигается и говорит скованнее, чем должен, но у него хотя бы хватало на это сил.

Разум бился в панике. Глаза не болели, нисколько, словно ничего не произошло. Но не видели. Байцзин терялся в какофонии внезапно окруживших его звуков, запахов и ощущений, никак не мог найти себя в пространстве, темном и пустом, ставшем вечной ночью вместо дня. Голова кружилась от вереницы несвязных образов, они как будто не принадлежали ему, не выстраивались ровно, никак не могли стать его частью.

Он ослеп.

Такую плату взяло с него божество. А взамен Байцзин получил что-то, что еще не мог понять. Не хотел. Не был в состоянии.

Дрожь пришла позже – накатила безжалостной волной уже после того, как он отослал слуг, не позволив им вести себя под руку. Байцзина затрясло настолько жестоко, что он едва мог идти, закоченевшие ноги почти не держали, онемевшим пальцам не хватало сил плотнее запахнуть заиндевевшие одежды. Он пытался ориентироваться на колебания воздуха, шел в никуда, отчаянно старался сконцентрироваться, вспомнить, отыскать дорогу и, должно быть, представлял собой крайне жалкое зрелище.

А в итоге все равно перепутал покои.

Байцзин благодарен Цинъюй за то, что она не принялась носиться с ним, как с беспомощным ребенком. В пронизывающем холоде, в яростной черноте, в оглушающем страхе она стала стержнем, за который он смог ухватиться, теплом, к которому смог потянуться и прильнуть, опорой, которую смог заново найти. Божественное сердце никак не хотело успокаиваться, стучало совсем не в такт с его собственным, но Байцзин заставил его.

Оставшись один, он медитировал у горячего источника. Прислушивался к миру и к себе. Постепенно понял, что способен ощущать что-то вроде отпечатка окружающих предметов – слепка, следа, который они оставляют в потоке времени, в точке, где сливаются прошлое, настоящее и будущее. Еще в голове отдаются гулом наиболее громкие мысли других людей и шэньшоу. Особенно отчетливо – Цинъюй. Почти зримые, осязаемые – наверное, их можно ухватить пальцами, если протянуть руку.

По мельчайшим кусочкам Байцзин собрал для себя реальность. Через дыхание ветра, через вибрации по коже, через запахи, через тонкие-тонкие дрожащие контуры пространства – скорее отголосок образа, чем что-то визуальное. Стало чуть менее страшно. Темнота никуда не ушла, не рассеялась, но сделалась чуть более… наполненной.

Когда два сердца под ребрами забились в унисон, когда божественная сила подчинилась, перестав ледяной болью обжигать меридианы и кровь, он почти готов был привычно выпрямить спину и уверенно дожить оставшиеся им всем несколько дней.

А теперь, стоя в ожидании у главных покоев дворца, Байцзин готовится стать опорой для Цинъюй.

Ее нет долго, и он начинает беспокоиться. Цинъюй боялась, что ее тело может не совладать с божественной мощью, – и ее опасения не беспочвенны, хоть самые первые избранные и были в том же положении, в котором оказалась она сейчас. Байцзин заводит руки за спину, до боли сцепляет пальцы в замок и пытается дышать ровно. Под двумя частящими сердцами сворачивается холодный клубок, словно змея обвивает кольцами внутренности.

Он сосредоточивается на вдохах и выдохах. На осенней влаге, покалывающей горло и морозно заполняющей грудь. На тихом шуме голосов вокруг, на шепоте ветра, что тонкими неласковыми пальцами забирается под одежды и оглаживает открытые участки кожи. На пульсации крови – в висках, во впадинке между ключиц, в чреве, в сильных дугах крыльев и на запястьях.

А потом – как волна, вибрация, легкий, почти неуловимый всплеск жара.

Цинъюй.

Байцзин чувствует ее задолго до того, как слышит звук открывающихся дверей и медленные, шаркающие шаги. Запах горелой плоти и паленых перьев врезается в сознание. За ним – металлический привкус крови, густой и тяжелый. Байцзин дергается в ее сторону, находит по звуку дыхания, протягивает руки, хочет обнять, прижать к себе, спрятать от всего мира.

Цинъюй пытается отстраниться, но словно не находит сил для этого. Что-то не так. В Байцзине все кричит от тревоги – она до сих пор не произнесла ни слова и не прикоснулась к нему первой, это совершенно ненормально. Вслепую, на ощупь Байцзин опускает ладони на ее спину. Слишком свободно. Слишком легко. Не чувствуя преграды.

Его бьет наотмашь осознанием, и он едва сдерживается, чтобы не стиснуть порывисто Цинъюй в объятиях. Нельзя. Она слишком слаба, ранена, и он только причинит еще большую боль. Байцзин лишь глотает комок, горько перекрывший горло.

Ее крыльев больше нет. Там, где раньше начиналась нежная дуга перьев, теперь под кончиками пальцев, в разрезах ханьфу, что специально делают на всех одеждах крылатых шэньшоу, – лишь бинты, горячие и липкие от крови и сукровицы. Цинъюй мелко дрожит и рвано дышит. Не отстраняется, но и не поднимает руки, чтобы хотя бы попытаться ответить на объятие. Все еще молчит.

– Значит, крылья, – тихо произносит Байцзин, и в его голосе нет вопроса, только горькое признание очевидного.

Он не отпускает ее, стоит так еще немного, медленно, успокаивающими движениями проводит вверх-вниз ладонью по спине, запутывается пальцами в слипшихся волосах, стараясь не трогать раны. И вдруг замечает неладное. Внутри Цинъюй, в ее маленьком трепещущем теле, ничего не резонирует с ним. Он слышит, чувствует, как стучит ее сердце – но ритм один. К нему не примешивается второй.

– А-Юй, – тихо зовет