Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

Брат молчит, но Байцзину не требуются слова. И даже не нужно видеть его лицо. Он слышит неровное дыхание, то, как Байгуан торопливо сглатывает чаще необходимого, дробный мелкий звон капель-украшений в его короне. Чувствует, как пальцы на его плече сжимаются, как нетверда рука брата, как все его тело напряжено.

Байцзин уверен, что у брата мелко дрожат поджатые губы и влажно блестят глаза, что он скрывает и сдерживает это зачем-то, даже зная, что Байцзин слеп. В виски отдается гулом одно-единственное слово, одна-единственная мысль, которую он может слышать, – она оглушительная, громкая и почти кажется произнесенной вслух.

«Прости».

«Прости, прости, прости».

– Ты позволишь попрощаться с тобой, брат мой? – голос Байгуана ломок, как трещинами покрытое стекло.

Байцзин кивает, почему-то ничего не чувствуя. Как будто уже смирился с тем, что за порогом следующего дня стоит, приглашающе раскрыв руки, его смерть.

В отчаянных объятиях Байгуана холодно. Глаза жжет против воли. Байцзин обнимает в ответ и чувствует, как его прижали к себе, словно пытаясь удержать, не отдать, оставить рядом. Он впервые думает о том, какая боль разрывает сердце брата, и отчего-то хочется побыстрее уйти. Чтобы не мучить его.

Тем же днем, после обеденной трапезы, они с Цинъюй прогуливаются по городу. Воздух влажен и пахнет предзнаменованием дождя, теплый ароматный пар поднимается от уличных ларьков с едой. Над столицей раскинута плотная сеть голосов, возгласов, выкриков, чьего-то звонкого смеха, и Байцзин позволяет себе запутаться в ней, не пытаясь освободиться из причудливого плетения.

Они идут молча, рука в руке, и каждый шаг – молчаливое: «Я здесь. Я с тобой». Походка Цинъюй тверда, пальцы привычно теплые, почти горячие, и как будто бы все в порядке, как будто мир дал им передышку, маленький шанс безмятежно забыться. Уголки губ Байцзина едва-едва приподнимаются. Цинъюй вдруг безмолвно тянет его ладонь вверх, к своему лицу, к губам, чтобы он прикоснулся кончиками пальцев.

– Так хорошо, да? – негромко, мягко говорит она. И тоже улыбается.

У главных ворот дворца какой-то шум. Не привычные разговоры стражников, а что-то выбивающееся, резкое, громкое. Когда Байцзин и Цинъюй подходят ближе, до них доносится взволнованный голос:

– Да пропустите меня! Я глава клана фэнхуанов, избранная – моя шицзе! Я должен увидеть ее!

– Хэнсин-сяньшэн, – сдержанно отвечает один из стражников, – нам не положено…

– Шиди? – внезапно окликает Цинъюй, и в ее тоне – ни удивления, ни радости, только тихая усталость.

Шум обрывается. Рваный выдох, шорох ткани. И шелест оперения – Байцзин узнает этот звук. К ним приближаются шаги. Раз, два, три – прежде чем остановиться напротив. Байцзин прислушивается к пространству вокруг себя. Очертания фигуры Хэнсина в слиянии тонких временных слоев размыты и дрожат, не читаются четко, как Байцзин уже приспособился воспринимать. Звук дыхания – примерно на уровне с его собственным. Значит, они одного роста.

– Шицзе… – голос Хэнсина дрожит, словно натянутая струна. – Что они с тобой сделали?

Цинъюй напрягается, ее дыхание делается более частым, прерывистым. Байцзин чуть склоняет голову перед главой другого клана, не сложив перед грудью рук. Он может себе это позволить. Цинъюй все еще сжимает его пальцы, и ее хватка становится крепче, болезненнее, острые ногти почти впиваются Байцзину в кожу.

– Никто ничего не «делал», – отвечает она ровно. – Пропустите его. Мы поговорим в моих покоях.

Байцзин молча сопровождает ее – не только из собственной прихоти и желания быть рядом. Это необходимость: хоть Цинъюй и нарушила уже все мыслимые и немыслимые правила, но без посторонних глаз находиться в одном помещении с другим самцом после церемонии венчания она не может.

К тому же Байцзин помнит, кто такой Хэнсин. Помнит, как Цинъюй рассказывала, что он до беспамятства был влюблен в нее. Это знание вызывает внутри всплеск чего-то жгучего, разъедающего, мучительного, как если бы ему вздумалось выпить залпом неразбавленный уксус. Ревность. Разумом Байцзин прекрасно понимает, что у него нет причин испытывать ее, но собственническое, звериное внутри желает, чтобы даже взгляд Хэнсина не касался Цинъюй.

Он отпускает ее руку только в комнатах. Они садятся на пол, на мягкие подушки, и Цинъюй, вопреки гостеприимству, не предлагает гостю чай. От нее веет сосредоточенным холодом, и только Байцзин, сидящий вплотную, ощущает, что спина и плечи Цинъюй напряжены так, словно в них вогнали металлические пластины.

– Шицзе, – подает голос Хэнсин, – я не думаю, что ему стоит…

– Во-первых, у «него» есть имя, – сухо перебивает Цинъюй. – Перед тобой бывший наследный принц Байцзин, прояви должное почтение. Во-вторых, мы повенчаны крыльями. Я – его самка. Если ты собираешься говорить со мной, Байцзин тоже будет присутствовать.

– Повенчаны… крыльями? – ошеломленно выдыхает Хэнсин.

Цинъюй не отвечает. Тишина опускается на комнату, густая, почти осязаемая. Байцзин ощущает ее всем телом – как давление, как предгрозовое напряжение, когда воздух становится тяжелым, а каждый звук отдается в ушах с неестественной четкостью. Мысли Хэнсина, звенящие, подобно тревожному колоколу, настолько спутаны, что Байцзин не различает в них ни единого слова. Впрочем, он даже не пытается.

– Хорошо. Как пожелаешь. Прошу прощения за недостаточную почтительность, – наконец говорит Хэнсин, и в его голосе звучит боль. – Шицзе, я пришел, потому что знаю, что ты сделала. Знаю, что избранный – на самом деле я.

Цинъюй замирает. Тишина становится настолько плотной, что кажется, ее можно разрезать взмахом клинка. Байцзин на ощупь отыскивает ее запястье и легонько сжимает, слушая тревожной нитью частящий пульс, а Цинъюй, вопреки ожиданию, даже не пытается убрать руку.

– Что ты сказал?.. – в ее тоне угадывается скрытая дрожь.

– Почему? – спрашивает Хэнсин вместо ответа. – Ты обманула весь клан. Обманула самих богов!

– Богов? – с глухой усмешкой отзывается Цинъюй, и только Байцзин знает, какая горькая истина скрывается за этим коротким словом. – Шиди, тебе не надо было принимать на себя ношу избранного. Когда я увидела, что твоя кровь серебряная, то решила: если кто-то должен заплатить цену, пусть это буду я. А ты поведешь клан.

– Талисманы… – Хэнсин запинается. – На самом деле они создавали иллюзию?

– Как ты вообще узнал? – ее голос звучит устало, почти безжизненно, словно она уже израсходовала большую часть сил на этот разговор и хочет его поскорее закончить.

– Повредил их. Хотел проверить, что будет. И знаешь, какая кровь потекла из порезов?

Плечи Цинъюй вздрагивают. Она сжимает пальцы в кулак под ладонью Байцзина, стискивает шелк юбки, натягивая ткань почти до треска. Шторм, бушующий внутри нее, столь силен, что колючие искры безжалостного пламени задевают даже Байцзина.

– Я сейчас же нарисую тебе новые, – вырывается у Цинъюй беспокойно и горячечно. – А-Цзин, пожалуйста,