Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

коротким мигом, когда примет окончательную форму, как вздрогнуло, наслоилось и потеряло четкие черты. В комнате – только громкое, слишком громкое биение сердец, дыхание, стоны, влажный, тягучий звук поцелуев.

Байцзин вздрагивает всем телом – ему вдруг кажется, что он умер. И он совершенно не против. Вместо чернильной тьмы вокруг него свет, разлившийся звездным молоком и сияющим серебром. Весь мир сужается до крошечного пространства, и, если бы он перестал дышать, если бы оба его сердца остановились прямо сейчас, он не нашел бы ничего прекраснее и ничего счастливее.

После они лежат рядом, переплетенные руками и ногами, как два дерева, чьи корни срослись под землей. Цинъюй старается не тревожить раны, прижимается к его груди, и он слушает, как бьется ее сердце. Этот звук – как якорь, удерживающий в реальности, как напоминание, что она здесь, с ним, хотя бы сейчас. И несмотря на то, что только что произошло, Байцзин не ощущает внутри себя грязи – той, о которой ему порой осторожно, полушепотом, с ужасом на лицах говорили старейшины.

В его жизни не было и никогда уже не будет ничего более правильного, чистого, ослепительного – достаточно, чтобы стать солнцем взамен погасшего.

Байцзин молчит. Его пальцы скользят по волосам Цинъюй, по плечу, по руке – он все еще не может поверить, что это не сон, не иллюзия. Он пытается запомнить тепло ее тела, замедляющийся ритм дыхания – она засыпает, гаснет, остается в его руках угольком, наконец отдавшим весь свой жар. Для Байцзина это не просто прикосновения. Язык, которым он читает ее душу, такую же обнаженную, как тело.

Здесь есть только они.

И это их последняя близость.

Глава 9

Когда наступает конец

Наверное, Цинъюй должна бояться.

Но она устала. От постоянной боли в не прекращающих кровить ранах, от сжирающих ее мыслей о том, что все бесполезно, что бог мог наврать и тогда ее безумное решение влить в священное ядро алую, а не серебряную кровь всех погубит. Она ощущает постоянную слабость и уже почти хочет поскорее все закончить.

Накануне церемонии они с Байцзином… становятся едины. Это лишает ее сил окончательно, но оставляет в душе застывший покой. Цинъюй взяла все, что хотела, и отдала все, что могла, дошла до высшей точки, за которой, наверное, что-то и есть – только они оба этого не увидят. Остановятся навсегда, как насекомые в янтаре.

Хотя нет. Насекомые в янтаре хотя бы не исчезают бесследно. Светлая, яркая и текуче-неумолимая смерть сохраняет их на века. Избранным же суждено раствориться. Просто перестать существовать. Только души их, наверное, куда-то отправятся. Может, даже переродятся через много сотен лет. Главное, чтоб не сделались богами, остальное не важно.

Цинъюй прекрасно знает, что Байцзин солгал насчет Хэнсина. Потому что лгать в таких важных вещах он все еще не умеет. На самом деле она уже ничего не чувствует по этому поводу, кроме сожаления. Хэнсину в самом деле было бы намного легче, если бы он забыл. Живым всегда тяжелее. Уж кому, как не ей, смотревшей однажды на голодное пламя и черный дым, знать.

Сколько жили бы избранные, если бы им не приходилось умирать?

Сколько проживет Хэнсин, если все получится?

Она нарисовала утром новые талисманы и отправила письмом. Последним. Без текста. Им не о чем разговаривать. И вчера было не о чем, но она не преминула воспользоваться возможностью задеть его. Показать: «Не люби меня, я предала твое доверие, я обманывала тебя много лет, я венчалась крыльями с другим самцом, я не хочу иметь с тобой ничего общего».

Хэнсин – глупый, глупый птенец. Но сильный.

Он сможет жить без нее.

Цинъюй улыбается, когда выходит в общий двор. Она впервые за долгое время снова босая – холод земли обжигает стопы, но ей хочется покинуть мир хоть немного похожей на себя прежнюю. Спину уже привычно печет. Цинъюй вновь спала на боку и на рассвете сама меняла повязки. Пропитанные обманчиво серебряной кровью, блестящей подобно редкому жидкому металлу, они даже красивые.

Байцзин подходит к ней сзади, необычайно красивый сегодня – наверное, эти одежды он когда-то носил, будучи наследным принцем. Светло-голубые, с широкими рукавами, сплошь расшитые серебром, как инеем, с тонким полупрозрачным верхним слоем, невесомым, как дымка. Его волосы убраны гуанью, которую подарила Цинъюй, часть прядей оплетена тонкими серебряными цепочками, из-за чего при движении создается иллюзия, что они блестят и струятся, подобно воде.

На ощупь отыскав ладонь Цинъюй, Байцзин нежно сжимает ее прохладными пальцами и чуть приподнимает уголки губ. Цинъюй мимолетно вспоминает, как эти же губы, эти же пальцы вчера так старательно и трепетно изучали ее тело, и вместо смущения, вместо нового всплеска пламени отчего-то чувствует лишь усталое умиротворение.

Фитиль догорает у самого дна свечи.

Пора уже его затушить.

У главных ворот во дворец старейшины-инлуны в окружении императорской стражи прямо на земле вычерчивают сложную формацию, которая должна будет перенести избранных к священному ядру. Гомон собравшейся толпы закладывает уши. Шэньшоу, самцы, самки и детеныши, – все они выкрикивают их имена, называют героями, голоса мешаются, наслаиваются друг на друга, сливаются в единую неумолимую волну шума.

Людей в толпе почти нет. Только несколько императорских служащих. Наверное, обычные горожане даже толком и не в курсе, что происходит. В конце концов, шэньшоу предпочитают не распространяться о миссии избранных и о том, что происходит с богами, – надо же людям сохранять веру хоть во что-то. Пусть даже несуществующее.

Цинъюй на мгновение вспоминает фразу, которую бросила тому случайному старику, после того как спасла от чудовищ алого моря. «Не стоит молиться тем, кто скоро должен умереть». Глупая. Наверное, он ее даже не понял.

Байцзин едва заметно морщится – ему, наверное, воспринимать эту какофонию еще сложнее. А толпа, судя по всему, еще относительно сдерживается: рядом с формацией стоит Байгуан в тяжелом, многослойном красно-золотом одеянии, с безупречно прямой спиной и непроницаемым, застывшим выражением лица. Настолько непроницаемым, насколько способна быть тщательно зашитая внутри боль. Остекленевший взгляд янтарных глаз не выражает абсолютно никаких эмоций. Цинъюй помнит: примерно так же император выглядел, когда избранные вернулись с особенно сложного боя.

Каково это – провожать собственного брата на смерть?

Байгуан произносит речь, долгую, возвышенную, – толпа встречает ее одобрительными криками. Цинъюй не вслушивается. Пальцы Байцзина в какой-то момент смыкаются сильнее на коже, почти болезненно, но в