Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

Тишина. Только шум ветра за воротами, только прерывистое дыхание Хэнсина. Байцзин чувствует, как эмоции внутри этого шэньшоу превращают гладкую воду в пузырящуюся, закипающую поверхность, готовую всплеснуть и фонтаном вырваться наружу. Но Байцзин не может позволить этому случиться. Он делает шаг назад, говорит тихо, но твердо:

– Если вы не согласитесь, я вынужден буду завершить начатое насильно.

Хэнсин шумно выдыхает – и вдруг предстает не главой клана, не избранным, а просто юным фэнхуаном, только что потерявшим старшую соученицу, почти ставшую ему сестрой. Просто шэньшоу, которому больно. Байцзин успокаивает дыхание, заставляет ледяное биение внутри улечься, свернуться в груди и сложить шипастые тонкие крылья. Молча ждет, зная, что, если ответ Хэнсина ему не понравится, он сделает все возможное, чтобы удержать его подальше от Цинъюй.

Его Цинъюй.

– Хорошо, – произносит Хэнсин наконец. – Ради нее.

Не дожидаясь какой-либо реакции со стороны Байцзина, он уходит. Байцзин, не двигаясь, смотрит Хэнсину вслед, пока звук шагов не растворяется в вечной для него темноте. Вечерний холод пробирает до костей, заставляя мелкую дрожь ползти вдоль позвонков и стекать по костям крыльев. Тяжесть в груди становится почти невыносимой – словное чужое сердце обратилось камнем.

Это не победа, не поражение. Это компромисс. Хэнсин не позволит стереть память, но и не станет мешать Цинъюй верить, что ее жертва принята.

Байцзин медленно возвращается в покои Цинъюй. Каждый шаг отдается в ушах глухим эхом, спина норовит согнуться, изменить привычной прямой осанке. Он несет на плечах груз, который не в силах сбросить. Воздух кажется густым, пропитанным невысказанными словами и невыплаканными слезами. Он останавливается у порога, собираясь с духом. Ему предстоит сказать то, что она хочет услышать.

Цинъюй сидит у окна. Байцзин не видит ее, но чувствует присутствие – тепло, дыхание. И опять запах крови, за которым почти стал неслышен естественный аромат ее кожи и волос. Ее силуэт в переплетении линий перед внутренним взором – зыбкий, почти прозрачный, ее мысли – отдельные хрупкие песчинки, которые утекают сквозь его пальцы. Байцзин ощущает горечь на языке, которую не выходит сглотнуть.

– Получилось? – с надеждой спрашивает Цинъюй.

Байцзин подходит, опускается рядом. Берет ее за руку – горячую, хрупкую, напряженную. Мягко проводит большим пальцем по коже, сухой, с мозолями от оружия, расположение которых он уже запомнил наизусть.

– Да, – говорит он, глядя ей в глаза, но не видя их. Ложь горчит на губах, оседает тяжелым комком в горле. – Он забыл.

Цинъюй делает глубокий вдох. Байцзин чувствует, как ее грудь вздымается и прерывисто опускается, словно она пытается наполнить себя его словами, его заверением, удержать, как драгоценный воздух. Отравленный. Липкий. Но Цинъюй ведь об этом не знает.

Она наклоняется к Байцзину, целует его. Так жадно, словно этот поцелуй должен вместить в себя все невысказанные слова, всю нерастраченную нежность, всю боль и любовь. Она сжимает его плечи, скользит ладонями – отчаянная жажда жизни, последняя вспышка перед тьмой.

Байцзин отвечает на поцелуй голодно, как тогда, у источника, теряя голову, плавясь, растворяясь в Цинъюй. Ладони опускаются на ее спину – даже когда разум застлан туманом, он помнит про раны, помнит про бинты, избегает прикасаться к ним, чтобы не сделать больно. Но даже так сквозь шелк запоминает пальцами каждый изгиб ее тела. Они настолько близко, что он собственной грудью чувствует, как трепещет ее сердце прямо напротив, маленькое, сильное, горячее.

Она отстраняется, переводя дыхание,– их лица всего в цуне друг от друга, вдохи смешиваются. На губах особенно отчаянно горчит, Байцзин хочет закричать, признаться, сказать, что все неправильно, что он солгал, что Хэнсин на самом деле будет помнить,– но Цинъюй снова целует его, медленнее, глубже, нежнее. Мысли путаются. Байцзин ни о чем уже не может думать, кроме безумного: еще, еще, еще.

Пальцы Цинъюй в его волосах, острыми кончиками ногтей по затылку. На его шее, вдоль плеча – она скользит под одежды, проводит прямо по коже, по тонким чувствительным чешуйкам, и вниз по рукам сбегают волной мурашки. Байцзин прогибается в спине, прерывисто втягивая воздух, крылья распахиваются против его воли. Грохот. Он точно что-то снес в комнате, но сейчас ему все равно.

В комнате – только их дыхание, стук сердец, шорох шелковых одежд. Без зрения все ощущается намного острее, ярче. Байцзин захлебывается в ощущениях и перестает цепляться за реальность. Чернота расцвечивается светом. Грани стираются, размываются, и их с Цинъюй единение, их сплетенные пальцы – как благословение, как прощальная клятва.

– Подари мне себя, – говорит Цинъюй тихо, почти неслышно. – Напоследок.

Байцзин, увы, не может видеть ее глаз, но ощущает в словах пламя – чистое, неукротимое, то, что она отдает ему без остатка, сколько бы мало его в ней ни осталось. Выбирает быть живой до самого конца – цветок, которому суждено раскрыться лишь единожды, вспыхнуть, осветить ночь алым до самого неба и сгореть навеки.

Он поднимает ее на руки, прижимает к себе. Она не сопротивляется, наоборот, льнет ближе, согревая дыханием прохладную кожу, как будто пытается раствориться в нем. Их губы снова встречаются, но теперь в поцелуе – не горечь, не отчаяние, а тягучая сладость, нерушимое обещание, выжженое клеймом под кожей.

Они опускаются на постель – Байцзин позволяет Цинъюй остаться над ним, чтобы она не тревожила раны. Крылья окружают их коконом, отгораживают от всего мира. Движения – медленные, почти ритуальные, каждое прикосновение – как молитва, но не божествам, лживым, бесполезным, а только друг другу. Никому больше.

Они не спешат. У Байцзина удлиняются клыки и когти, он пытается быть аккуратным, когда развязывает пояс Цинъюй, как всегда, затянутый недостаточно туго, когда слой за слоем снимает с нее одежды, когда скользит ладонями по обнаженной гладкой коже, все так же избегая бинтов. Она с его одеждами расправляется намного торопливее, нетерпеливее – кажется, ей и вовсе хотелось бы просто разорвать их прямо на нем, если бы она могла.

Дыхание Цинъюй сбивается окончательно, она дрожит, горит неудержимо. Байцзин шепчет ее имя как заклинание. Целует ее ладони, запястья, ключицы – каждую точку, где бьется пульс. Он хочет запомнить все: вкус кожи, запах волос, ощущение тонких пальцев в своих волосах. Байцзин пытается впитать ее в себя, сохранить в памяти каждую деталь, чтобы потом, когда мир станет пустым, он мог воскресить ее в своем сердце. Даже если сердца уже не будет. Если ничего не будет.

Это все, что у них осталось.

Когда они наконец сливаются воедино, время останавливается – Байцзин чувствует, как оно застыло жидким стеклом перед