Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

– М? – впервые реагирует Цинъюй. Ее голос не громче шелеста.

– Почему я не чувствую в тебе божественного сердца?

Она слабо отклоняется назад, делает шаг, заставляя его разомкнуть объятие. Сразу становится пусто и холодно. Байцзин опускает руки, невольно сжимая пальцы в кулаки – на кончиках все еще эфемерное ощущение горячего, неправильного. Дыхание Цинъюй, напротив, похоже на умирающий огонек свечи. Тихое, неровное, прерывистое.

– Не здесь, – говорит она глухо.

Байцзину страшно оттого, что Цинъюй, ни разу на его памяти не показывавшая слабости, особенно при посторонних, сейчас совершенно не скрывает, что ей нужно опираться на Байцзина, чтобы идти. Ее шатает и потряхивает. Байцзин почти уверен, что она позволила только обработать себе раны, но, подобно ему самому, запретила сопровождать, хотя того и гляди рухнет.

Что сделало божество? Почему она вернулась в таком состоянии?

Он доводит Цинъюй до ее дворика – сегодня это сделать намного проще – и осторожно помогает сесть на камни у горячего источника. Что-то подсказывает, что несколько последних шагов до дверей она уже может не сделать. Цинъюй несколько раз тяжело выдыхает и прерывисто втягивает воздух, словно никак не может наполнить грудь. Байцзин касается ее плеча, на ощупь спускается пальцами вниз по предплечью, по запястью и сжимает непривычно холодную ладонь.

Он не слышит ее мыслей. Даже когда пытается. Словно в голове Цинъюй сейчас пустота, такая же, как упорно норовит развернуться внутри него. Цинъюй чувствовала себя так же, когда он вчера появился в ее покоях? Ту же тревогу, то же желание выцарапать и вынуть обнаженное сердце – в его случае неважно какое, хоть оба разом?

– Я не приняла сердце, – вдруг произносит Цинъюй хрипло. – Я его уничтожила.

И начинает говорить. Слова льются ровно, негромко, будто она пересказывает чужую историю, периодически останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Но Байцзин слышит то, что скрыто между строк: боль, решимость, холодную ясность выбора. И жуткую истину, которая прошивает его тысячью крошечных отравленных игл.

От того, что он узнает, мир не рушится. Но обретает другие очертания, пугающе острые и ясные. Алое море, величайшее бедствие всех времен, то, с чем он сражался, то, от чего погибли воины, шедшие с ним в бой плечом к плечу, – создание богов. Тех самых богов, на которых уповают люди, богов, которым все еще поклоняются в наивной надежде, что они снизойдут защитить.

Защитить от кого? От них же?

Но Байцзин этому почти не удивляется. Он всегда, с самого детства слушал от многочисленных наставников, что боги – всего лишь чудовища, которым полагается умереть. Что они не нужны, потому что бесполезны, что отнять их жизни – величайшая честь, вложенная в руки избранных. А вот другое – причина, по которой Цинъюй не приняла сердце, – поражает его подобно раскату грома.

Их миссия, все, чему Байцзина учили… Все было ложью с самого начала. Ложью, о которой никто не знает. Избранные убивают богов и, умерев, сами же ими становятся. Бесконечный круг. Повторяющийся цикл. Цинъюй, цитируя слова божества познания, называет его колесом, разбрасывающим грязь и камни, давящим и перемалывающим в пыль все на своем пути. Какое безжалостное и точное сравнение.

Выходит, пытаясь спасти мир, они делают только хуже?

– Значит, ты… отдашь ядру красную кровь? – спрашивает Байцзин, когда Цинъюй заканчивает.

– Я не знаю, что из этого выйдет, – признается Цинъюй. – Но надеюсь, что он не соврал.

– Разве нам не нужно рассказать об этом во всеуслышание?

– Нет. Будет паника. Нельзя, – ее тон тверд, хотя она по-прежнему говорит не громче полушепота. – Мы сделаем то, что должны, и унесем эту правду вместе с собой. А пока… пожалуйста, просто побудь со мной. Я устала.

Байцзин не хочет даже представлять, что припорошено этим бесцветным словом «устала». Около источника тепло, но он все равно снимает собственный дасюшэн и аккуратно укрывает плечи Цинъюй – она мелко дрожит, и ее руки все еще холодные. Пальцы скользят вверх-вниз по ее запястью, задевают тонкий шелк рукава – Байцзин больше не видит, но помнит, что он черный, совсем простой, без вышивки.

В это тягучее, горькое мгновение, вновь мягко обхватив ладонь Цинъюй – оказывается, тонкую, оказывается, хрупкую, – Байцзин впервые передает ей ци. А она, качнувшись, упирается лбом в его плечо и остается так, бескрылая, сломленная, но не сломавшаяся.

Следующие дни проходят странно. Цинъюй довольно быстро собирает себя, но кажется, будто ее огонь теплится на остатках догорающих углей, роняет последние искры из оставшихся и отчаянно пытается дать еще хоть немного тепла. Она меньше говорит и смеется, больше прикасается к Байцзину, часто-часто берет его за руку, проводит пальцами по волосам, скулам и подбородку, целует, когда они наедине, словно пытается насытиться им, впитать, забрать все, что еще не забрала.

Они повенчаны крыльями. И даже если в традициях инлунов не принято так откровенно показывать привязанность, если его девятнадцать лет учили иному, Байцзину все равно. Если он не видит чужих взглядов, значит, их не существует.

Раны Цинъюй не заживают. От нее постоянно пахнет кровью, бинты каждый день чистые, новые, жесткие до хруста, но кожа под ними все такая же горячая. Байцзин был бы рад забрать себе хотя бы часть боли Цинъюй, но, увы, он не в силах это сделать.

Вэйянь, последняя из избранных, возвращается с испытания, лишившись слуха. Цинъюй говорит, что Шуанъин теперь общается с ней, выводя иероглифы на ладони, – наверное, он уже приспособился обходиться только левой рукой. Вэйянь отвечает – неловко, как помнит, и слова ее звучат, ломаясь и спотыкаясь, мелкой катящейся галькой. Байцзин впервые задумывается, есть ли какая-то последовательность и закономерность, в том, что именно забирают божества в качестве платы за свое сердце.

Самое важное?

То, что было важным, хотя не казалось таким до тех пор, пока не исчезло?

Церемония возрождения ядра должна состояться в день осеннего равноденствия. Чтобы было красиво и символично, чтобы люди и шэньшоу смотрели со всех сторон на избранных и возносили им благодарности, чтобы холодное солнце напоследок одарило своими лучами и погасло для них навсегда. Хочется верить, что Цинъюй права и круговорот в этот раз не замкнется, а боги не вернутся.

Байцзин сохраняет эту тайну даже от собственного брата. Байгуан приглашает его к себе утром накануне равноденствия. Они наедине, без многочисленных императорских советников, и брат позволяет себе то, чего не позволял уже долгое время. Прикасается. Кладет ладонь на плечо. От него веет теплом и горечью, страхом и сожалением, тяжелым и густым, отчего сердце – то, которое было у Байцзина с