Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

– Да не надо ничего рисовать! – восклицает Хэнсин отчаянно. – Дай мне занять мое место! Ты не должна умирать!

– Поздно! – отрезает Цинъюй, мгновенно изменив тон. – Разве не видишь? Бог отнял мои крылья. Я забрала его сердце и его силу. Шиди, бесполезно цепляться за лед, когда ты уже опустился на дно. Просто иди и живи спокойно!

– Да как я смогу жить спокойно, зная, что ты пожертвовала собой ради меня?! – он срывается на крик.

Уловив с его стороны шорох и почувствовав, как всколыхнулось пространство – как если бы Хэнсин подался вперед, – Байцзин тут же сдвигается, загораживая Цинъюй собой. В горле пузырится рычание – звук, которого он никогда в жизни себе не позволял. Хэнсин отшатывается – резкое движение воздуха, удивленный рваный выдох, – но Байцзин остается перед Цинъюй, весь звеня изнутри, как клинок, уже готовый к удару.

– Ты не понимаешь, – произносит она тихо, но твердо. – Это не жертва. Это мой выбор.

– Выбор?! – голос Хэнсина срывается. – Тебе никто не давал права…

– Я сама себе его дала, – перебивает Цинъюй.

И в этих нескольких простых словах – окончательность, от которой воздух в комнате становится почти удушающим, приговор, не подлежащий тому, чтобы его оспорили и обжаловали.

Цинъюй осторожно опускает ладонь на плечо Байцзина, мягко надавливает, вынуждая его вернуться на прежнее место. Он почти уверен, что, если бы мог сейчас прозреть хотя бы на мяо и увидеть ее, она предстала бы перед его взором такой же, как раньше. С прямой осанкой и твердым горящим взглядом темно-карих глаз, с упрямой, хищной, непреклонной улыбкой тонких губ.

– Все, иди, Хэнсин, – говорит Цинъюй, впервые называя его по имени. – У меня еще много дел до того, как свершится церемония.

Хэнсин молча поднимается, шелестят по доскам пола оперение и ткань одежд. Шаги, глухие, нетвердые, неуверенные, направляются к дверям, и ни Цинъюй, ни Байцзин не провожают его. Хэнсин замирает, подошвы его обуви издают скользящий скрип – остановился, обернулся. Цинъюй рядом прерывисто втягивает воздух.

– Прощай, шицзе, – горько произносит Хэнсин.

– Прощай, шиди, – не изменив ровному тону, отзывается Цинъюй.

Но, когда створки за ним смыкаются, отсекая лизнувший кожу холодный воздух, из Цинъюй будто резко вынимают все суставы и кости. Она обмякает рядом с Байцзином, тяжело приваливается к нему, делая рваные поверхностные вдохи, словно разговор с шиди лишил ее остатков сил. Ее тело горячее – Байцзин не до конца понимает, то ли внутреннее пламя, то ли вновь начавшийся жар из-за ран.

Он слегка расправляет крыло и уже поднимает руку – приобнять, поддержать, утешить. Но Цинъюй, быстро отстранившись, останавливает его, коснувшись ладони и медленно отведя ее в сторону. Легко, но непреклонно.

– Пойди за ним, пока он не ушел, – просит она. – Сотри память обо мне. Пусть он никогда не вспомнит, что я существовала.

Эта просьба так же остра и внезапна, как удар клинком исподтишка. Резкий, точный, обрывающий вдох. Байцзин чувствует, как внутри все сжимается, будто сердце пронзили ледяной иглой. Настоящее сердце. Не то, которое он украл, не то, которое действительно дало ему силу, о которой говорит Цинъюй. Но применить ее… немыслимо.

– Я не могу, – шепчет Байцзин.

– Пожалуйста, а-Цзин. Я не для себя прошу. Для него. Для клана. Если он будет помнить… он не сможет идти вперед.

Она осторожно берет его руки в свои. Горячие пальцы слегка дрожат, но хватка крепкая. Байцзин сжимает ее ладони так, будто пытается найти в них опору, взять хоть немного силы для решения, одна мысль о котором заставляет все внутри него восстать в отчаянном «нет». Он хочет сказать что-нибудь, возразить, убедить Цинъюй, что есть другой путь, но слова застревают в горле.

Потому что она явно считает, что другого пути нет.

Не сказав больше ни слова, Байцзин выходит на крыльцо. Хэнсин, судя по удаляющемуся звуку шагов, уже идет к воротам. Шумно вдохнув холодный воздух, заполнив им до отказа грудь, Байцзин сходит по ступенькам и окликает:

– Подождите.

Глава клана фэнхуанов замирает. Но не поворачивается. Байцзин подходит к нему, медленно, считая шаги, сосредоточиваясь на плывущих и размывающихся контурах – избранный, не принявший свое предназначение, как будто выбивается из ткани реальности и времени, не желая закрепляться в них. Раз. Два. Пять. Десять. Он заводит руки за спину и останавливается в чжане, не подходя ближе. Но ему и не нужно.

– Что вы хотели? – спрашивает Хэнсин сдержанно.

Сердцебиение болезненно отдает в виски. Льдистое, холодное течение заполняет меридианы талой водой, поток энергии, пульсирующий и жадный, окутывает ладонь – почти незаметный, но неумолимый. Байцзин чувствует, как сила дрожит на кончиках пальцев, готовая стереть воспоминания, как ветер сметает песок. Размолоть в пыль прошлое и развеять его в пустоте.

Он не готов. Он не хочет. Но Цинъюй попросила – и Байцзин вскидывает ладонь, заставляя время застыть нитью, длинной и тонкой, подобно боли. Легкое движение, едва ощутимый всплеск силы – он касается разума Хэнсина, подобно водной глади, бесцеремонно нарушает покой поверхности, погружается в глубину, чтобы достать нужные воспоминания, как едва-едва мерцающий камень на самом дне.

Его руку отталкивает яростным всплеском, нить натягивается до предела и лопается, хлестнув по коже с почти физической болью. Байцзин отдергивает руку. Ци рассыпается с пальцев застывшими каплями, мелким бисером, осколками инея.

– И зачем вам лезть в мой разум? – холодно произносит Хэнсин.

– Вы… почувствовали? – выдыхает Байцзин, опуская руку.

Хэнсин медленно поворачивается, шаркнув подошвами сапог по камням дорожки.

– Это она попросила, да? – произносит он горько. – Вы не похожи на шэньшоу, который совершил бы подобное по собственной воле.

Байцзин кивает. Взгляд Хэнсина настолько острый и пристальный, что он ощущает его, даже не в состоянии увидеть. Самец, слишком привязанный к самке, которая никогда не сможет и не захочет ему принадлежать. Байцзину на пару мяо даже становится жаль его.

– А-Юй боится, что вы не сможете идти вперед, если будете помнить ее. Она не хочет, чтобы вы страдали, поэтому попросила меня использовать божественную силу и стереть ваши воспоминания о ней, – объясняет Байцзин. – Посему у меня есть лишь одна просьба. Позвольте ей поверить, что у меня получилось. Позвольте умереть спокойно.

– А кто дал ей право решать за меня? – Хэнсин резко шагает вперед, почти нависая над Байцзином. Его голос звучит глухо, но в нем слышится ярость. – Кто дал ей право лишать памяти о ней? Она – часть меня.

– Нет. Она не ваша часть,– резко возражает Байцзин.– Вы должны уважать ее выбор, потому что его сделала она, а не