Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

– Если бы я мог, – вдруг тихо произносит он, настолько тихо, что в окружающем шуме может услышать только стоящая рядом Цинъюй, – я бы стер и его память тоже. Чтобы он не помнил о том, что у него когда-то был брат. Всем бы стер, кто знает меня.

– Но не сотрешь?

– Нет, – качает головой Байцзин, прикрыв глаза. Ресницы отбрасывают длинные тени на его скулы. – Я не хочу исчезать совсем. Хочу остаться в этом мире хотя бы так. В их боли.

Цинъюй поражает, насколько это взрослые, выстраданные слова из уст инлуна, который еще недавно казался ей несмышленым, наивным детенышем. И ни капли привычной чопорности, знакомой привычки формулировать мысли изящно, чтобы скрыть их суть. Он повзрослел. Жаль, что для этого пришлось заключить сделку со смертью.

Она думает вдруг: а может, он прав? Может, и ей лучше будет остаться в памяти того же Хэнсина, чтобы не исчезать из мира совсем? С одной стороны – да кто она такая, но с другой…

А что с другой, она додумать не успевает.

Избранные входят в формацию под новый взрыв криков со стороны собравшейся толпы. Чжуанцзянь – с пустым взглядом и походкой такой деревянно-неестественной, словно у него разом потеряли гибкость все суставы. Шуанъин – серьезный, сосредоточенный, с пусто висящим вдоль тела рукавом. Байцзин – печальный, напоследок бросивший короткий взгляд в сторону брата, хотя не может его увидеть. Сама Цинъюй – преодолевая новый приступ боли и улыбаясь. И Вэйянь – тонкая, хрупкая, но решительная.

Священное ядро посередине огромного темного зала выглядит… внушительно. Оно напоминает исполинский кристалл, полупрозрачный шар, сотканный из переливающегося багрового света. Его поверхность пульсирует в ровном ритме, отбрасывая на стены причудливые тени, будто живые существа, притаившиеся в углах. Цинъюй не испытывает благоговейного трепета, хотя, наверное, должна.

Молчание, наступившее после оглушительного гомона толпы, кажется почти осязаемым. Даже дыхание становится громким, неуместным в этой тишине. Никто из них не решается проронить ни слова. Пятеро избранных стоят, в безмолвии глядя на ядро, как на огромное, медленно бьющееся сердце. Глаза Байцзина широко распахнуты – кажется, даже он каким-то образом видит.

На высокой подставке перед ядром лежат ножны с ритуальным клинком. Им никогда толком не объясняли, что именно нужно будет делать, но Чжуанцзянь, похоже, понимает. Нетвердой походкой он делает несколько шагов вперед, останавливается на переплетении линий, напоминающих вязь формации, отправившей их сюда, только более сложную. Извлекает клинок из ножен. И вдруг, резко выдохнув, вонзает в собственную грудь.

Серебряная кровь вытекает из раны вместе с ослепительным сиянием, расцвечивает темные одежды Чжуанцзяня, пачкает его пальцы, стекает по лезвию и капает на линии под ногами. Они загораются, вспыхивают – и ядро, загудев, вдруг оживает. Багровое сияние становится ярче.

– Так вот оно что… – негромко выдыхает Шуанъин.

Чжуанцзянь кладет клинок обратно. Шатаясь, отступает назад. Медленно опускается на колени. Его глаза все так же пусты – будто он действовал подобно кукле, будто вовсе ничего не почувствовал, пронзая себя оружием. Сердце бога порядка – металл и ослепительная белизна – поднимается в воздух. Не спеша, словно взвешивая последние мгновения перед тем, как подчиниться притяжению ядра.

Отдать кровь. Отдать божественное сердце. Отдать себя.

Вот что это всегда значило.

Шуанъин подходит к подставке следующим. Его движения четкие, выверенные, на лице сосредоточенное выражение – будто он репетировал это тысячу раз. Он берет клинок, не колеблясь вонзает его в грудь. Второе сердце, раньше принадлежавшее божеству гармонии, – дерево и мягкое, спокойное зеленоватое сияние – устремляется к ядру, сливаясь с первым в переливающемся потоке энергии.

Даже не дрогнув, не согнувшись, только глухо рыкнув от боли, Шуанъин отходит назад, освобождая место Байцзину. Рукой, перепачканной в серебре, помогает подняться на ноги Чжуанцзяню. Тот, качнувшись, застывает восковой безвольной статуей.

Байцзин на ощупь проводит пальцами по ладони Цинъюй, прежде чем покинуть ее. Вырисовывает ровно два иероглифа – она чуть вздрагивает, когда он выводит последнюю черту и ступает вперед. Белые глаза пусты, на губах улыбка, а на лице – почти безмятежная уверенность. Шаги ровны, точны и плавны, словно он внезапно прозрел.

«Люблю тебя».

Байцзин в своих одеяниях сам похож на бога, когда берет в руки клинок. Когда кончиками пальцев изучающе проводит по лезвию, прежде чем ударить. Сердце божества памяти – переменчивая вода, льдистый и глубокий синий – медленно поднимается в воздух, повинуясь притяжению ядра. Байцзин судорожно сжимает окровавленные одежды, крылья рвано дергаются, цепочки звенят в волосах – но он сам не издает ни звука. А потом встает рядом с Шуанъином.

Цинъюй делает шаг вперед. Сглатывает, сжав кулаки. В груди клубится холод – ей предстоит обмануть само ядро. У нее нет божественного сердца. У нее нет серебряной крови. Она знает, куда бить, чтобы было не так больно и чтобы не умереть до того, как ее жизнь заберет ядро, она умеет исцелять и убивать. Но ей нужно дать ядру что-то, что оно примет за божественный дар вместе с ее красной кровью.

Беззвучно, почти не шевеля губами, Цинъюй шепчет магическую формулу. Фэнхуан без крыльев, фэнхуан, оперение которой еще недавно было чернее ночи, фэнхуан, что с детства осваивала иллюзии. Ее учили создавать то, чего нет. И сейчас она собирается сделать то же самое. В последний раз.

Металл клинка холодит ладонь. Удар – резкий, точный, справа в межреберье, чтобы не задеть настоящее сердце. Боль пронзает тело, ледяным холодом разливается по груди. В рот ударяет привкус крови. Цинъюй кашляет, чувствует, как стало труднее дышать. Легкое. И оно не затянется, как у других избранных. Но она уже привыкла к боли. Обрубки крыльев ноют гораздо сильнее.

Просто покончить с этим. Просто… покончить.

Цинъюй сжимает челюсти, тяжело дыша. Ненастоящее серебро капает на пол. Из раны вырывается свет – сотканный из ее воли, из воспоминаний, из желаний. Она формирует иллюзию: мерцающий шар, похожий на божественное сердце, но хрупкий, как мыльный пузырь. Огонь. Яркий красный и теплый оранжевый. Оно выглядит ровно так, как и должно было. Так, как она его запомнила.

Ядро словно ощущает подвох, когда ненастоящее сердце приближается к нему,– свет пульсирует неровно, волны энергии становятся хаотичными. Цинъюй отчаяннее шепчет формулу, проговаривает про себя, чувствуя пузырящуюся на губах кровь: ну же, ну же, ну же. Иллюзия держится. И, дрогнув, сливается с поверхностью ядра – оно принимает подношение, будто поперхнувшись, но у него не остается выбора.

Цинъюй отступает назад, с трудом борясь с подступающим головокружением, и крепко сжимает