Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

руку Байцзина. Что-то внутри нее становится легким-легким, невесомым, несмотря на боль, разрывающую пробитую грудь, и отчего-то не остается сомнений, что она сделала правильный выбор.

У нее получилось.

Бог познания был бы, наверное, доволен.

Вэйянь смотрит на Цинъюй, проходя мимо нее к подставке. В ее глазах читается не страх, а решимость – спокойная, непоколебимая. Она подходит к клинку, берет его, и Цинъюй видит, как дрожат ее пальцы. Но когда Вэйянь вонзает лезвие в грудь, ее лицо остается безмятежным. Последнее сияние божественного сердца вспыхивает, устремляясь к центру зала, – желтый землистый свет, яркий, как сама жизнь, завершает череду их жертв так же, как замкнутым всегда остается великий круговорот.

И это единственный цикл, который должен остаться неразорванным после сегодняшнего дня.

Воздух становится плотным, густым настолько, что его почти можно зачерпывать ладонями. Еще до того, как Вэйянь становится рядом с Цинъюй, такая нежная и красивая даже в окропленном серебром платье, реальность начинает растворяться. Наверное, Цинъюй должна бояться. Перед ней грань, за которой нет возврата. Но в душе нет даже тени тревоги. Только покой. Глубокий, всеобъемлющий, как бездонный колодец.

Она чувствует, как пространство вокруг дрожит, распадаясь на потоки света и тьмы. Мир теряет очертания, растворяется в переливах мерцающих полос – алых, как ее настоящая кровь, и черных, как безмолвная вечность. Священное ядро пульсирует, все сильнее и отчаяннее, а Цинъюй все тяжелее дышать, ей больно, больно, больно…

Становится слишком ярко.

Она закрывает глаза.

Но свет не обжигает – он обнимает. Окутывает теплом. И дышится без труда, и боли больше нет – словно ее погасили, как огонек свечи легким выдохом. Цинъюй чувствует, как ее сущность растворяется в ровном, тягучем ритме. И где-то на периферии сознания чувствует, что Байцзин по-прежнему крепко держит ее за руку. Чувствует его тепло, его присутствие, биение его сердца – настоящего, а не одолженного взаймы.

Перед внутренним взором вспыхивают образы. Алое море, теряющее цвет, уходящее под землю. Хэнсин – его упрямая решимость, его обещание помнить, сжавшиеся кулаки, не от гнева, а от силы, которую обрел. Бесконечно катившееся колесо, что замедляется, замедляется, замедляется, а потом и вовсе останавливается посреди вечности, застывает навсегда. Чтобы больше никогда не сдвинуться с места.

Цинъюй улыбается. Свет поглощает ее, дыхание сливается с дыханием мира.

И больше ее не существует.

Эпилог

Когда герои больше не нужны

На площадке шумно и весело. Хлопушка режиссера щелкнула в последний раз еще полчаса назад, и теперь съемочная группа празднует окончание работы: без пафоса, но с искренним, расслабленным размахом – если кучу стаканчиков с чаем и кофе на любой вкус, пиццу и немного помятый торт можно считать размахом. В углах зала мерцают гирлянды, оставшиеся с недавнего Праздника весны[33], – они отбрасывают на пол причудливые блики, превращая пространство в подобие сказочного лабиринта.

Лин Аню почти непривычно видеть коллег по площадке без грима и в обычной одежде. Су Ин с довольным видом уплетает один кусок пиццы за другим, кутаясь в ярко-оранжевый свитер с широкой горловиной, словно не отыгрывал только что персонажа с бесконечной пустотой во взгляде и полностью сломленной волей. Его смех звучит громко, заразительно – будто он сбрасывает с себя тяжелую маску, возвращаясь к себе настоящему.

Цзинь Чжао и Му Гуан, в одинаковых футболках с длинным рукавом, снова шумно играют в онлайн-игру, параллельно умудряясь запихивать в себя торт. Их пальцы быстро бегают по экранам, а в перерывах между раундами они перебрасываются шутками, веселя чуть ли не половину стафф-состава, что в эти часы отдыхает и расслабляется вместе с актерами.

Ван Хуа, легкая и воздушная в светло-коричневом платье и с небрежно убранными волосами, стоит в стороне с девушкой-визажисткой. Они оживленно болтают, время от времени указывая на экраны смартфонов, где мелькают фотографии, – вероятно, обсуждают образы для будущих проектов. Ван Хуа смеется, ее голос звучит легко, почти беззаботно, но в глазах время от времени проскальзывает тень, которую она тут же прячет за улыбкой.

– О чем задумался, Ань-эр? – спрашивает Лин Синь, подсаживаясь рядом.

Его движения расслабленны, в них чувствуется уверенность человека, привыкшего быть в центре внимания. Актерская династия. Им обоим с детства прививали эту черту. Лин Ань качает головой, не отрывая взгляда от Ван Хуа. Чувство, что он что-то вот-вот поймет – или, может быть, уже понял, – зреет в груди пульсирующим горячим шаром, который готов лопнуть в любое мгновение.

– Она хорошая, – замечает Лин Синь, понижая голос до полушепота. – Если ты уверен, что тебе это не помешает в работе, я бы порекомендовал не терять времени зря.

И с коротким смешком вспархивает со стула, откидывает за спину мешающие длинные волосы, совершенно не похожий на серьезного императора Байгуана. В этом жесте – легкость, свобода, которую в нем редко удается увидеть за пределами съемочной площадки. Впрочем, они и видятся-то редко, оба загруженные проектами по самое не хочу. Лин Ань провожает старшего брата взглядом и коротко хмыкает.

Вот его мнения он точно не спрашивал.

Син Хэн присоединяется к общему веселью крайне неохотно. Он двигается словно во сне: берет стаканчик с чаем, делает глоток, но взгляд его, тяжелый и сосредоточенный, не отрывается от Ван Хуа. В нем – не просто интерес, а что-то глубже: странная печаль, недоговоренность, тень невысказанного вопроса. Его поза напряжена, плечи чуть приподняты, будто он готов в любой момент сорваться с места.

Лин Ань все отчетливее чувствует, как в голове складывается пазл. Фантастический. Из мелких-мелких деталек.

Где-то посреди всеобщего хаоса Ван Хуа исчезает. Лин Ань замечает это почти сразу – словно в мозаике праздника выпал один важный фрагмент. Он выходит следом, осторожно огибая группки смеющихся людей, и находит ее на старой деревянной скамейке у края съемочного павильона. Здесь тише: лишь отдаленный гул голосов и шелест ветра. Вечер опускается на мир темным покрывалом.

Ван Хуа поправляет накинутую на плечи куртку, поворачивает голову и улыбается. Привычно. Знакомо. Как это много раз делала Цинъюй. Чуть сощуривает ярко подведенные черным глаза. Прохладный, все еще почти зимний ветер шевелит пряди ее волос, выбившиеся из небрежного хвоста – такого же небрежного, как свойственно ее героине, – и на мгновение кажется, будто время замедляется.

Лин Ань подсаживается к ней, не понимая, кем чувствует себя больше, самим собой или Байцзином, зачем-то надевшим обычные джинсы и тонкий кашемировый свитер. Холод пробирается под