Упрямая Истинная для Ледяного Дракона - Юлианна Винсент

пепелище твоего клана, который был “случайно” стерт с карты во время одной из кампаний по “наведению порядка”. Твой огонь был единственным, что осталось от них. И я надел на тебя этот ошейник не чтобы наказать. А чтобы… дать тебе время. Чтобы твой огонь не сжег тебя самого от горя и ненависти. Чтобы ты научился жить с этим пламенем.

Он сделал паузу, и его голос стал еще тише, еще теплее.

— И я благодарен тебе, Искриус. Более чем кому-либо. За то, что ты простил мне этот ошейник. За то, что ты научился не сжигать, а согревать. За каждый безопасный костер, который ты развел. За то, что ты, будучи самим порождением огня, научил меня, ледяного дракона, что такое настоящее тепло.

Искрик издал тонкий, сдавленный звук. Потом он сорвался с места и, забыв про все на свете, бросился к Сайрону, вцепившись чешуйчатыми лапками в его рубашку.

— Я знал! — всхлипывал он, зарывшись мордочкой в шею дракона. — Я всегда знал, что хозяин не бесчувственный! Я знал!

Сайрон, замерший на секунду от неожиданности, медленно, очень осторожно обнял маленького дракончика одной рукой, прижав его к себе. Он закрыл глаза, и в свете костра мне показалось, что по его щеке скатилась одна-единственная, почти невидимая слеза, испарившаяся, не достигнув подбородка.

Потом он поднял взгляд и нашел меня.

— И вот, — тихо сказал Сайрон, хриплым голосом. — Можно сколько угодно жалеть о прошлом. О потерянном положении, о сломанных судьбах, о веках, проведенных в этой ледяной пустыне. Но я сейчас посмотрел на вас всех. На то, во что вы превратились, несмотря ни на что. И я понял одну вещь.

Он не отводил от меня глаз. В его синих глубинах пылало целое пламя — не ледяное, а живое, обжигающее.

— Если бы мне предложили прожить последний месяц заново, — произнес он четко, чтобы слышал каждый, — и что-то в нем изменить… я бы ничего не стал менять. Я бы снова вышел в тот коридор, злющий, как черт. И снова, не раздумывая бы, похитил тебя из Сознания, Саншайн.

В зале ахнули. Я почувствовала, как слезы хлынули из моих глаз ручьем, но я даже не пыталась их смахнуть.

— Потому что ты, Летиция Саншайн, — сказал он, вставая и подходя ко мне, и его слова звучали как самая странная и самая прекрасная клятва во всех мирах, — со своим дурацким желтым платьем, розовыми туфлями, печеньками и невыносимым, ослепительным, упрямым светом… ты лучшее, что когда-либо случалось со мной за всю мою долгую, ледяную жизнь.

Он сделал паузу и протянул мне руку. Не думая и секунды, я взяла ее и поднялась ему навстречу. Где-то прозвучал знакомый щелк, но я уже не слышала его, потому что полностью утонула в небесной синеве драконьих глаз.

— И я благодарен тебе за каждый твой дерзкий взгляд в мою сторону, — медленно наклоняясь ко мне все ближе, шептал Сайрон. — За каждую нелепую идею. За то, что ты не испугалась меня. За то, что ты увидела в нас — во мне — не монстров, а людей. За то, что принесла сюда не просто перемены, а… жизнь. Настоящую, шумную, неидеальную, теплую жизнь. Ты разморозила не только эту академию. Ты разморозила меня. И я люблю тебя, Летти!

Глава 30. Кем бы ты ни был, а проблемы у всех одинаковые

Глава 30. Кем бы ты ни был, а проблемы у всех одинаковые

Летти

Утро наступило с наглой безмятежностью, совершенно не соответствующей состоянию моего внутреннего мира. Я проснулась и первая мысль, которая возникла внутри моей дурной головы прежде, чем я успела открыть глаза, была:

“Он действительно это сказал? Или мне это приснилось?”

И вторая, немедленно последовавшая за ней:

“Черт возьми, Летти, а ты сама, что чувствуешь к нему?”

Вопрос повис в воздухе моей аскетичной комнаты, примерно где-то между старым чемоданом и новой, зачарованной против уныния, формой. И ответа не было. Вернее, ответов было слишком много, и все они кричали вразнобой.

Я была благодарна Сайрону за то, что он разглядел во мне потенциал за фасадом глупого желтого платьица и доверил такую непростую задачу. А его слова о том, что я лучшее, что с ним случилось вызывали во моем животе бабочковый трепет и желание проверить его на адекватность одновременно.

Не то, чтобы я была настолько не уверена в себе, нет. Просто мне никто и никогда не говорил таких слов и, естественно, мой привыкший к защитному сарказму мозг, воспринимал их немного недоверчиво.

Была злость. Мелкая, кусачая. На себя, на него, на вновь обретенного папашу, на всю эту дурацкую ситуацию с наследственным даром и прилагающимися к нему последствиями в виде повышенного интереса Верховного.

Но самой яркой была растерянность. Потому что он — Сайрон Мортигор. Ледяной дракон. Ректор. Мой начальник, в конце концов!

А я — кто? Девочка из трущоб с амбициями размером с айсберг? Между нами были классовая, возрастная и эмоциональная пропасти и ни одна из них не хотела сокращаться самостоятельно.

И под всем этим — тихий, настойчивый, теплый вибрирующий трепет. Что-то вроде… предвкушения. Опасного, безрассудного и чертовски притягательного.

“Прекрасно, — подумала я, зарываясь лицом в подушку. — У тебя личный кризис идентичности, а в подвале дремлет воплощенная Тень тирана, которая в любой момент может решить, что все бессмысленно, и всех нас поглотить. Приоритеты, Летти. Соберись!”

Решив, что длительные раздумья не приведут меня ни к чему хорошему, я села на кровати, тряхнула головой и отправилась умываться. Ледяная вода лучше всего приводила мысли в порядок и расставляла приоритеты.

“Сначала разберусь с Тенью Верховного, — мысленно подбадривала я себя, застегивая последние пуговицы на форменной куртке. — А уже потом с собственным сердцем!”

Хотя по всем законам психологии нужно делать наоборот.

* * *

Подвал встретил меня знакомым леденящим душу холодом и запахом старого отчаяния. Дверь была приоткрыта. Тень колыхалась в центре комнаты, ее очертания были чуть четче, будто она прислушивалась к шуму жизни наверху.

— Доброе утро, — сказала я, останавливаясь на пороге. — Не помешаю?

:

— Возвращаешься, дитя света? — донесся из черноты знакомый, холодный и плавный голос. — За новой порцией экзистенциального ужаса? Или просто негде пристроить свое избыточное сострадание?

— По делу, — парировала я, шагая внутрь. Страх был, но его cоттесняла ясная, четкая цель. — У