Упрямая Истинная для Ледяного Дракона - Юлианна Винсент

“Ну конечно, мама! — выдал очередную гениальную мысль мой мозг, вечно склонный к сарказму. — Кто же еще будет воплощением вечно ноющей совести у дракона-тирана? Фрейд бы сейчас рыдал от счастья и требовал гонорар. А у меня даже кушетки нет, придется импровизировать”.

В ее дымчатых чертах Тени что-то дрогнуло.

— Сыночек, — сказала она тихо, и это слово прозвучало как приговор и как колыбельная одновременно.

Детское изумление на лице Верховного прожило ровно до того момента, пока его сознание не догнало реальность. Потом черты его лица исказились яростью, настолько чистой и первобытной, что воздух в кабинете стал густым и горьким.

— НЕТ! — его крик был подобен раскату грома, что стены содрогнулись. — Ты не можешь быть здесь! Я избавился от тебя! Я выжег, вырезал, запечатал! Я стал СИЛЬНЫМ! Без твоего вечного нытья и сомнений!

— Сильным? — Тень-мать парировала не громко, но ее голос резал тишину, как лезвие. — Ты стал одиноким, Аврелиан. Одиноким, испуганным мальчиком на золотом троне, который боится даже собственной тени. Потому что тень — это я. И я знаю всю правду.

— Какую правду?! — он зарычал и в его глазах плескалось настоящее отчаяние, прикрытое гневом. — Правду о том, что мир — это грязь и хаос, и только абсолютная сила может навести в нем порядок? Правду, которую ты никогда не могла принять?

Я не выдержала. Профессиональный интерес пересилил инстинкт самосохранения.

— Правду о том, что “наведение порядка” — это часто просто красивое описание для “я всех запугал, чтобы не мешали”? — вклинилась я, заставляя свой голос звучать твердо. — Простите, ваше… сиятельство, но с психологической точки зрения, подавление целых пластов собственной личности — это не признак силы. Это признак глубокой травмы и страха. Вы не победили свои слабости. Вы просто заперли их в подвал и притворились, что их нет. А теперь удивляетесь, почему они воняют плесенью и шепчут гадости.

Он обернулся и пронзил меня испепеляющим взглядом. Но я уже видела этот взгляд у Сайрона, и выработала к нему иммунитет.

— Как ты, жалкое насекомое, смеешь…

— О, еще как смею! — перебила я, делая шаг вперед. Мое сердце колотилось где-то в горле, но я этого не показывала. — Может для вас я и жалкое насекомое, но я единственная, кто может вам помочь. И которая видит, что вы сейчас не великий правитель. Вы — испуганный сын, который орет на мать, потому что она осмелилась указать ему на его ошибки. Очень взросло. Очень по-императорски.

Сайрон, до этого стоявший как ледяная статуя, резко двинулся, чтобы встать между мной и Верховным.

— Летиция, хватит, — его голос был низким и опасным.

— Нет, не хватит, — парировала я, не отводя глаз от Верховного. — Он пришел сюда не за властью. Он пришел за одобрением. Чтобы его мама, наконец, сказала: “Молодец, сынок, правильно ты всех подавил и замуровал”. Но она этого не скажет. Потому что она — его совесть. А совесть не одобряет подлостей.

Верховный издал звук, похожий на рычание раненого зверя.

— Ты ничего не понимаешь! Ты не знаешь, каково это — нести бремя всей реальности! Каждое сомнение, каждая жалость — это трещина в фундаменте! Одна трещина, другая… и все рухнет!

— И что? — я развела руками. — И вы останетесь стоять на руинах в полном одиночестве, но зато с кристально чистым, безупречным фундаментом изо льда и высокомерия? Поздравляю, великолепная победа. Особенно она порадует вас в долгие вечера одиночества.

— МОЛЧАТЬ! — не выдержал Верховный моей дерзости. — Я показал всем, что такое настоящая власть! Беспощадная, чистая, эффективная!

В этот момент Сайрон встал так, чтобы заслонить меня собой. Его спина была напряжена, холод от него стал ощутимым барьером.

— Эффективная? — ледяным тоном переспросил он. — Эффективная в уничтожении целых кланов? В создании академии для тех, кого твоя “эффективная” власть искалечила? Ты не построил империю, Аврелиан. Ты построил морг с позолоченными стенами. И свою совесть замуровал в самом дальнем склепе.

Верховный обернулся к нему, и в его глазах вспыхнуло настоящее пламя.

— Ты, стражник-неудачник, смеешь меня учить? Я мог стереть тебя с лица земли век назад!

— Но не стер, — невозмутимо парировал Сайрон. — Потому что даже тогда часть тебя, — он кивнул на Тень, — шептала, что это будет неправильно, потому что я выполнял твое же поручение. И этот шепот раздражал тебя так, что ты предпочел отправить меня сюда, на вечную каторгу. Это называется трусость!

Казалось, еще секунда — и кабинет взлетит на воздух от столкновения двух титанических сил. Игнариус сжимал в руке магический артефакт, готовый к щиту. Искрик шипел, из его пасти капали расплавленные искры.

А я смотрела на этого всесильного, красивого, абсолютно несчастного дракона, который кричал на призрак своей матери, и во мне что-то щелкнуло. Не страх. Профессиональное любопытство, смешанное с диким, безрассудным азартом.

“Ну что ж, Летти, — подумала я. — Ты хотела самый сложный случай в карьере. Пожалуйста, получай. Кого еще, как не Верховного Дракона с детскими проблемами”.

Прежде чем кто-либо успел что-то сделать — а Сайрон уже начал поднимать руку для защитного заклятия — я шагнула вперед.

Прямо к Верховному и схватила его за руку. Мои пальцы обхватили его запястье. Кожа была горячей, почти обжигающей, и под ней пульсировала невероятная сила.

Он вздрогнул всем телом и резко обернулся ко мне, глаза полые от изумления и ярости. Но я не отпустила.

— Не двигайтесь, — сказала я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Сейчас будет немного больно. Но это необходимо.

Его взгляд стал стеклянным. Не от магии — от шока. От прикосновения. Возможно, от того самого “света”, о котором все твердили. Он замер.

— Сайрон, — сказала я мягко, не разрывая зрительного контакта с Верховным. — Выйди. Уведи Искрика и папу. Оставьте меня с ними.

Он резко повернулся в мою сторону и боковым зрением я заметила на его лице откровенное сомнение в моих умственных способностях.

— Ты сошла с ума? Он тебя…

— Он ничего мне не сделает, — перебила я, переводя взгляд на Сайрона. Я вложила в свой голос всю уверенность, на которую была способна. — Потому что я — не угроза. Я — возможность. Возможность, которую он боится больше, чем любого мятежа. Возможность