Упрямая Истинная для Ледяного Дракона - Юлианна Винсент

услышать правду. И ему нужно остаться с ней наедине. Без зрителей. Без защитников. Без масок. — Я сделала паузу и добавила тише, только для него: — Доверься мне. Как я доверилась тебе.

Он замер. Борьба в его глазах была мучительной. Гордый, холодный дракон, столетиями никому не доверявший, должен был отпустить то, что стало для него важнее всего. Он сжал кулаки, челюсть напряглась.

— Если он… если хоть волос упадет с твоей головы…

— Тогда ты имеешь полное право превратить его дворец в самый дорогой каток во всех мирах, — улыбнулась я слабо. — Но этого не произойдет. Выйди, пожалуйста.

Он еще секунду смотрел на меня, потом медленно, будто против своей воли, кивнул. Без слов Сайрон повернулся, и, кивнув Берну и Искрику, вышел с ними из кабинета. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Наступила тишина. Напряженная, густая. Верховный стоял, тяжело дыша, его золотистые глаза были прикованы ко мне. Тень ждала.

Я вздохнула и указала на два кресла у камина.

— Присаживайтесь. Оба. Давайте поговорим как цивилизованные… существа. Или как мать и сын, что, по сути, одно и то же, только с большим количеством невысказанных претензий.

Он не двигался, его взгляд метнулся к Тени, а затем вернулся ко мне.

— Кто ты такая, чтобы…

— Я — зеркало, — перебила я. — Неудобное, кривое, говорящее то, что вы не хотите слышать. И сейчас я — ваш проводник. Потому что если вы сейчас разнесете этот кабинет, вы докажете лишь одно: что вы до сих пор тот самый мальчик, который боится разговора с мамой. Если цель всей вашей жизни и вашего величия — убежать от этого разговора, то вперед. Кувалду дать?

Он сел. Резко, почти падая в кресло. Его величие испарилось, обнажив усталого, сломленного мужчину с глазами, пустыми от столетий одиночества. Тень мягко опустилась напротив.

Я устроилась на краю стола между ними, чувствуя себя самым странным семейным терапевтом во всех мирах.

— Итак, вы, — кивнула я Верховному, — многие века совершали поступки, которые ваша же совесть, облеченная в образ самого важного для вас человека, осуждала. А вы, — взгляд на Тень, — вместо того чтобы искать диалога, копили обиду и сеяли философский пессимизм, что, честно говоря, контрпродуктивно. Прекрасная динамика. Прямо учебник по токсичным отношениям с самим собой.

— Она душила меня, — вырвалось у Верховного. Он смотрел на Тень, и в его голосе снова зазвучала детская обида. — Ее вечные “нельзя”, “опасно”, “подумай о последствиях”! Я не мог дышать! Я хотел… лететь!

— А я боялась, что ты упадешь и разобьешься, — тихо сказала Тень. Ее дымчатые черты казались печальными. — Или, что еще хуже, разобьешь кого-то другого. Ты всегда был таким… ярким. Таким неудержимым. Огонь без контроля сжигает все на своем пути, включая того, кто его носит.

— И что?! — он вскочил, но уже не кричал. Голос его срывался. — Я должен был вечно сидеть на привязи из-за твоих страхов? Мир жесток! Чтобы выжить в нем, нужно быть сильнее всех! Жестче всех!

— А чтобы жить в нем, — парировала я, — нужно не только брать, но и отдавать. Не только разрушать, но и созидать. Не только внушать страх, но и вызывать уважение. А иногда — и любовь. Вы когда-нибудь задумывались, почему вокруг вас только придворные да льстецы? Потому что вы сами отсекли всех, кто мог бы быть рядом по-настоящему. Кто мог бы сказать вам “ты не прав” и не быть за это испепеленным. Вы обрекли себя на одиночество, ваше величество. И теперь пришли сюда не за властью — за спасением. От себя самого.

Он снова опустился в кресло, закрыв лицо руками.

— Я… я не знал другого пути, — прошептал он. — Все, что я делал… казалось единственно верным.

— Потому что ты заглушил внутренний голос, который мог бы предложить другие варианты, — сказала Тень. Ее голос стал чуть теплее. — Ты не слушал, сынок. А другие боялись тебе перечить. И вот результат: ты на вершине мира, который сам же и сделал холодным и пустым. И ты ненавидишь ту часть себя, которая об этом помнит и плачет.

Он поднял голову и по его идеальным, бессмертным щекам текли слезы. Настоящие.

— Что… что же мне теперь делать? Я не могу… я не могу все отменить.

— Никто и не просит, — мягко сказала я. — Речь не об отмене. Речь о признании. О том, чтобы наконец-то встретиться со своей совестью не как с врагом, а как с частью себя. Неудобной, да. Болезненной, конечно. Но — своей. Без нее вы — неуправляемая стихия. Без вас она — бесплотная скорбь. Вы — единое целое. Пора прекратить эту шизофреническую гражданскую войну внутри одной личности.

Он долго молчал, смотря то на меня, то на Тень. Борьба в его глазах утихала, сменяясь усталым пониманием.

— Это… будет больно?

— Первое время — да, — согласилась я. — Признавать свои ошибки, особенно столетней давности, занятие не для слабонервных. Но эта боль — как боль в сломанной кости, которую наконец-то правильно сложили. Она предвещает исцеление.

Он глубоко вздохнул, встал и подошел к Тени. Не с покаянием вассала, а с осторожностью испуганного сына. Протянул руку. Ее дымчатая, прохладная ладонь легла поверх его пальцев.

Не было вспышек света, небесного хора или драматических превращений. Просто черты его лица стали мягче. А ее очертания — чуть четче, человечнее и обрели едва уловимые черты мудрой, уставшей женщины.

— Ладно, — выдохнул он. — Не обещаю, что у меня получится, но я буду стараться.

— Зато, честно, — утвердительно кивнула я.

Еще какое-то время Верховный дракон смотрел на свою Тень, а затем, благодарно кивнув ей, повернулся и пошел к двери. На пороге остановился, обернулся ко мне. Его глаза, красные от напряжения, посмотрели на меня с кристальной ясностью.

— Спасибо, тебе, — сказал он просто, без титулов, без величия. — За смелость. И за… милосердие.

Он открыл дверь. В коридоре, в полной боевой готовности, замерли Сайрон, Игнариус и Искрик, у которого из пасти все еще капал расплавленный металл. Увидев Верховного, они напряглись еще сильнее.

Верховный прошел мимо Игнариуса, кивнув ему как старому, нежеланному знакомому. Потом остановился перед Сайроном. Две силы, ледяная и солнечно-золотая, стояли друг против друга.

Верховный протянул руку. Сайрон, после едва заметной паузы, пожал