Теория волшебных грёз - Ава Райд

17

Мой спаситель оказался на самом деле тюремщиком. Прозрев, я сбилась с пути и потерялась во тьме. Нет мрака гуще того, что наступает, когда гаснет свет любви.

Из дневника Ангарад Мирддин, 201 год от Н.

ПО МЕРЕ ОБОСТРЕНИЯ ВОЙНЫ С АРГАНТОМ

ЛЛИРИЙСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ВВОДИТ ОГРАНИЧЕНИЯ

НА КУЛЬТУРНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

На прошлой неделе, когда ллирийская армия начала новое наступление с целью прорыва границы с Аргантом, Министерство обороны и Министерство культуры выпустили совместное заявление об общенациональных ограничениях на все виды деятельности, которые могут быть расценены как подрывные. Сюда входит запрет на ряд публикаций, в том числе на запланированную данным изданием разоблачительную статью об Эмрисе Мирддине.

В начале зимы двое студентов университета Каэр-Иселя обратились в редакцию с документами, которые, по их утверждению, доказывают, что Эмрис Мирддин не является автором знакового романа «Ангарад» и, возможно, других приписываемых ему работ. Редколлегия тщательно изучила материалы и изначально планировала опубликовать выводы до конца года; однако новая правительственная мера отложила выход статьи на неопределённый срок.

Эмрис Мирддин – седьмой Спящий Ллира, помещённый в музей после своей кончины в прошлом году. Его прославление широко рассматривалось как благо для военных действий Ллира: оно подняло боевой дух армии и – если верить правительству и наиболее суеверным гражданам – даровало Ллиру магическую защиту.

Но недавний скандал бросил тень на нацию, предположительно ослабив эту защиту и подорвав моральный дух в момент, когда, согласно заявлению министерств, «страна не может себе этого позволить». Редакция запросила комментарий у министра культуры Стюарта Скёркло.

«Для Ллира настала пора объединиться ради общей цели, – заявил министр Скёркло. – Крайне важно завершить эту войну как можно скорее, с минимальными потерями для обеих сторон. Временный запрет на подрывную деятельность призван снизить издержки затяжного конфликта. В самом деле, чем быстрее Аргант капитулирует, тем скорее будут восстановлены все гражданские свободы».

На вопрос о том, нацелено ли заявление конкретно на прессу, министр Скёркло ответил: «Естественно, некоторые культурные институты пострадают от этих ограничений сильнее прочих. Наше министерство понимает и признаёт, что газеты примут основной удар. Однако мы просим вас потерпеть ради своих сограждан и молиться о скором окончании войны».

«Таймс» и другие издания – не единственные организации, вынужденные срочно адаптироваться. В университете Каэр-Иселя отменён ряд занятий, признанных «наносящими ущерб духу национального единства»; другие курсы пересмотрены для обеспечения «соответствия новым ограничениям и непоколебимой преданности правительству и военным усилиям». «Таймс» запросила комментарий у декана университета Квинси Фогга, но не получила ответа.

Прочие меры, введённые в университете, включают запрет на переписку: комендантам общежитий предписано не принимать почту с пометкой «Аргант» и отклонять любую корреспонденцию из вражеского государства. «Таймс» пообщалась со студентом Домиником Байроном Саути II, сыном 8-го барона Марджетсона. По словам студента, эти меры «давно назрели».

«Университет культивировал чрезмерно снисходительную среду, где среди студентов размножались подрывные настроения, – заявил Саути. – Будем надеяться, что с этими ограничениями предательские элементы умолкнут».

Прошло две недели с тех пор, как над головой пролетели первые самолёты. С тех пор в небе почти непрерывно ревели реактивные двигатели, подобно надвигающейся грозе. И всё же на земле весь Каэр-Исель окутала пугающая тишина.

Эффи больше всего мучали мелкие детали. То, что в магазинчике на углу перестали продавать цветы, убрали зимние камелии, будто восхищение красотой стало крамолой. То, что меню в «Дремлющем поэте» сократилось до чёрного чая, чёрного кофе и пресных булочек. То, что курилки в кампусе опустели: там, где толпились на перерывах студенты, тротуар теперь был серым и безлюдным.

Почти треть университетских занятий отменили, включая те, где Престон ассистировал Госсе.

– Наверное, к лучшему, – сказал Престон, стряхивая пепел с сигареты. – Теперь Саути с дружочками до меня не доберутся.

Но Эффи не пропустила лёгкую дрожь в его голосе.

Её занятия не отменили, но она не знала, изменили ли программу. Она не появлялась на лекциях профессора Тинмью почти три недели.

Она не планировала бросать учёбу. Но с каждым днём страх рос. Пугало всё – даже короткий путь от двери аудитории до стула. Её воображение рисовало тысячу катастроф: она запнётся, над ней будут смеяться, тыкать карандашами – картинки из начальной школы. Некоторые страхи были рациональнее других; Эффи просто не различала их. Снова – снова – грань между страхом и реальностью расплывалась.

Престон не знал, что она прогуливает. Каждое утро они прощались, и Эффи шла в сторону здания литературного колледжа, пока не скрывалась из виду. Затем она тайком пробиралась обратно в общежитие, залезала в постель, накрывалась с головой и открывала под одеялом книгу Антонии Ардор.

Теперь только это удерживало её внимание в мире яви. Да, она стала одержима текстом Антонии, как некогда – творчеством Мирддина.

«1-й день весны, 81 год от Н.

Дорогая моя Клементина!

Знаю, прошло немало времени с моего последнего письма, но то не от недостатка новостей или нехватки любви к тебе, давнейшей и дражайшей моей подруге. Лишь мои собственные изъяны мешали мне взяться за перо. Но ныне я чувствую, будто наконец выхожу из густого, изнуряющего тумана, и пелена скорби рассеивается.

Конечно, я всё ещё скорблю о матушке. Никакое время само по себе не изгладит горя; но душа моя окрепла за прошедшие месяцы, обретя силы вынести это горе. Зацвели первые весенние цветы – те лиловые гиацинты, что мы некогда собирали в корзинки, – и я чувствую, будто почти совсем переродилась.

Пишу тебе сегодня, в первый день весны, ибо знаю: начался свадебный сезон. Помню, как мы строили планы, с каким нетерпением ждали этого момента, воображая цвета наших платьев и причёски с лентами в волосах! Мы разучивали танцевальные па и мечтали о супругах – мужчинах из грёз, что посватаются к нам.

И вот теперь я в плачевном положении: вынуждена отречься от этих грёз.

Не по доброй воле пришла я к этому, не с лёгким сердцем. Смерть матери сломила отца, и за последние месяцы он стал человеком тревожным и подозрительным. Его терзает ужас, что и меня отнимут у него – последнего его родного человека, единственную дочь. Понимаю: лишь наша близость помогла ему пережить горе; он спит спокойно, лишь когда я рядом. Потому, говорит он, не может даже помыслить о моём уходе.

Дорогая Клементина, я плакала об этом и – тайно, в глубине души – даже гневалась. Я устала от собственной скорби, а от отцовской – и того пуще. Не желаю становиться старой девой, запертой в усадьбе