Теория волшебных грёз - Ава Райд

В этом каменном саду однажды упокоят и меня. Мисс Мод говорит, чтобы я не думала об этом, но как не думать? Единственное, чего не избежать в нашем существовании – смерть. Жаль, что я познала это всего в четырнадцать. Боюсь, с годами эта ноша станет лишь тяжелее.

До встречи, дневник.

– А. А.»

У Эффи в горле застрял комок. Она перевернула книгу, чтобы взглянуть на портрет Антонии Ардор на обложке. У неё было длинное овальное лицо, пшеничного цвета волосы, собранные в небрежный блестящий пучок. На плечах покоилась плотная серая шаль, а руки Антония задумчиво сложила под подбородком. Портрет был по пояс, и ничего ниже видно не было. Эффи поразило, что она никак не могла определить, сколько лет было Антонии, когда писали этот портрет. Большие глаза придавали юности, но сжатые, тревожные губы будто принадлежали совсем другой женщине, много старше.

Эффи вернулась к нужной странице и продолжила чтение.

«23-й день зимы, 80 г. от Н.

Дорогой дневник!

Маму наконец похоронили. Всё было устроено, как указал отец. Тело в гробу уложили так, будто она спит. В холодных руках – букет из лиловых гиацинтов.

На табличке: «КЛАРИБЕЛЬ ТРИФЕНА АРДОР, ДОЧЬ, ЖЕНА, МАТЬ», а ниже – цитата, которую выбрал отец: «Всё драгоценное мимолётно, как лучи солнца в непогоду». Я не знаю, откуда это. Я такое не выбрала бы, но я здесь не выбирала ничего.

До встречи, дневник.

– А. А.

29-й день зимы, 80 г. от Н.

Дорогой дневник!

С тех пор, как маму похоронили, я не могу обрести сон. Он ускользает от меня, как мимолётная тень. Мисс Мод много ночей провела у моей постели, пытаясь усыпить меня песнями, сказками и тёплым молоком, но, хотя мои члены тяжелы от усталости, а веки жадно стремятся опуститься, мой ум не может прекратить своего беспокойного бега.

Он несёт меня сквозь асфодели и гипсофилу, сквозь тот каменный сад. Он несёт меня в мавзолей, к подножию материнской гробницы. И как слова на ветру, он несёт голос Клементины: «погибель всей нашей семье».

Отец тоже не может спать. Я слышу, как он ходит по залам; чувствую запах его свечей, сгорающих без остатка. Он вызвал доктора, но пока ни одно из его лекарств не смогло даровать ему сон. Может, мисс Мод знает какое-нибудь хитрое крестьянское снадобье… Я спрошу её.

До встречи, дневник.

– А. А.»

За дверью Эффи услышала шарканье шагов. Она тут же замерла, ожидая, не появится ли кто в дверях. Но шаги прошли мимо, и она снова расслабилась, придвинувшись ближе к холодному оконному стеклу. Перевернула страницу.

«31-й день зимы, 80 год от Н.

Дорогой дневник!

Наконец, пришло облегчение. Прошлой ночью я спала – не урывками, не беспокойно, а в забытьи покоя.

Спасением, как оказалось, стало не крестьянское снадобье и не помощь доктора, а соединение двух душ, разделяющих одно горе. Прошлой ночью я лежала без сна, ворочаясь в постели, и увидела проблеск свечи отца, проскользнувший в дверную щель. Я услышала, как он замедлил шаг и вздохнул за дверью. Я замерла, затаила дыхание, выжидая.

Не помню, чтобы сознательно желала его прихода, помню лишь, что, когда он вошёл, я почувствовала одновременно и оживление, и облегчение. Он стоял в ногах моей кровати в халате и тапочках. Я села, мои распущенные волосы спадали на плечи. На мне была моя девичья ночная сорочка в цветочек, с пышными рукавами, и я помню, как мне было странно неловко из-за этого.

Долгие мгновения между нами не звучало ни слова; не было ни звука, кроме лёгкого биения мотылька о стекло, ни движения, кроме трепетания свечей.

«Антония, – наконец произнёс отец сдавленным от горя голосом, – в этом освещении ты так похожа на свою мать».

В моей груди мягко забилось сердце. «Пожалуйста, – сказала я, – останься».

Он поставил свечу и подошёл к моей постели. Опустил свою руку поверх моей, лежавшей на покрывале. И в оставшиеся часы ночи я была не одна.

До встречи, дневник.

– А. А.»

Дверь в комнатку внезапно распахнулась. Эффи вскинула голову. Но на пороге стояла всего лишь Рия с книгой под мышкой.

– Готова? – спросила она.

Эффи кивнула и поднялась на ноги. С лёгким отвращением она вспоминала слова Антонии. Она мельком взглянула на портрет на обложке книги, на девушку – женщину, – которая теперь начинала казаться ей такой реальной. Чьи горе и страх протянулись сквозь века и коснулись Эффи.

Снаружи пошёл снег, белокрылыми букашками порхая по оконному стеклу.

Эффи и Рия вернулись в своё общежитие: Рия – репетировать пьесу, а Эффи – задумчиво сидеть в своей комнате. Она достала «Письма и дневники» из сумки и положила на стол, но не смогла заставить себя открыть книгу. Открыть ту страницу. Это было почти физическое отвращение, оно разливалось в животе и в груди, но не осознавалось разумом.

Поддавшись этому бессознательному чувству, она достала свой экземпляр «Ангарад» и положила рядом с «Письмами и дневниками». Их корешки соприкоснулись. Эффи провела пальцами по обложкам – одна тканевая, другая пластиковая. И тут перед её глазами разверзлось нечто. Эффи назвала бы это галлюцинацией, но она так усердно принимала розовые таблетки, что не видела ничего нереального с тех пор, как они покинули бухту Девяти колоколов.

Она увидела, как лицо Антонии Ардор взмыло в воздух, её портрет на обложке превратился в дымчатое марево. А рядом возникло и видение Ангарад – юной, как в книге, девушки возраста Эффи. Два призрака трепетали в воздухе.

В дверь постучали. Видения рассеялись. Эффи встряхнула головой, моргая, будто только что пробудилась ото сна.

– Войдите, – сказала она.

За дверью оказался Престон. Стоя на пороге, с хлопьями снега на непокорных прядях каштановых волос, в слегка запотевших очках, он улыбался Эффи. Улыбка была робкой, нерешительной, будто он ещё не понял её настроения – но с их последней встречи прошло больше суток, и Эффи так обрадовалась, что бросилась к нему на шею.

Он обнял её и крепко прижал к себе.

– Ты в порядке?

– В порядке, – приглушённо ответила она в шерстяную ткань его пальто. – Значит, на сегодня ты свободен от тирании Госсе?

Она почувствовала, как он почти неуловимо напрягся.

– Да, наверное.

Было ещё совсем не поздно, едва прошёл ужин, но в разгар зимы небо уже почернело, хотя и было усеяно кружащимися снежинками. Эффи уставала от этих ранних зимних сумерек. Она подвела Престона к своей кровати, где они оба уселись на краю лицом друг к