Пустой II - 5 часть - Артемий Скабер

В лагере ничего не изменилось. Отсчитал двадцать пульсаций. Тридцать. Пятьдесят. Ничего. Внутри у меня поднималось то поганое чувство, которое приходит, когда план не работает, а отменить его уже нельзя.

На семидесятой пульсации разговор у костра оборвался. Худой поднялся возле второй повозки и вышел на край света. Лица отсюда было не разглядеть, но весь его силуэт повернулся точно в нашу сторону.

— Ещё одна метка рядом, — сказал Худой.

— Где?

— Восточнее. Недалеко.

— И плевать, — отмахнулся кто-то у костра. — Пешие группы подберут.

— Она слишком близко, чтобы я отказался. — спокойно ответил Худой. — Я не оставляю живые метки рядом со стоянкой.

— И что же это за идиот из школы, которому не спится?

— Плевать, раз решил ползать по руинам ночью… значит, он слаб или испуган, а может, и то, и другое. Лёгкая добыча.

У костра завозились. Худой обернулся к костру и нашёл глазами молодого.

— Пойдёшь ты.

Парень поднялся не сразу.

— Один?

— Там один слабый и перепуганный ученик.

— А если дёрнется?

— Режь ноги. В грудь не бей.

Худой вытащил из-за спины небольшой жёсткий футляр, перетянутый двумя ремешками, и бросил молодому ноги. Тот поймал его не сразу, футляр ударился о камень и лёг на бок.

— Безрукий! — рявкнул другой сектант.

— Кольцо не испорть, — продолжил худой. — Сделаешь сам. Вернёшься с готовой пилюлей — получишь долю.

От костра засмеялись.

— Вернётся он…

— Сначала пусть поймает.

Молодой нагнулся за футляром. Кто-то кинул ему следом моток ремня. Он сунул футляр за пояс, перекинул ремень через плечо и двинулся в темноту.

Один. Сердце у меня застучало, пока я следил за ним, а в голове только одна мысль — «лишь бы за ним никто не пошёл». Десять пульсаций, двадцать. Молодой двигался к нам.

Тавр играл небезупречно. Хромал он по-настоящему и шатался по-настоящему, а вот обернулся один раз слишком резко, и меня от этого разворота продрало холодом. Сектант в тот момент смотрел себе под ноги, обходя россыпь камня, и не заметил. Тавр вспомнил приказ и снова замедлился.

Молодой сначала шёл осторожно. Он останавливался, слушал, обходил обломки и один раз присел у прохода и что-то разглядывал на камне.

Он почувствовал метку. Понял это по тому, как он переменился. Плечи опустились, шаг удлинился, и голову он повернул прямо туда, где стоял Тавр. Дальше он увидел силуэт. И всё, что было в нём от осторожности, вытекло за три вдоха.

Перед ним стоял слабый полусонный мальчишка, который еле держится на ногах и уходит от него, спотыкаясь. Такого берут одной рукой.

Он ускорился и перестал слушать. Ни разу не проверил спину. До меня оставалось пять шагов. Копьё я оставил в месте, где прятался Тавр, оно мне сейчас не нужно. Сжал сектантский нож в руке и задержал дыхание.

Мыслей у меня почти не осталось. Всё, что нужно, я решил заранее. Первым делом рот, потому что крик отсюда до костров дойдёт. Потом нога. Не убивать, а сложить, чтобы не убежал и не устоял. Потом вниз, вместе с ним, и держать.

Молодой прошёл мимо меня. До Тавра оставалось совсем немного.

Рваный шаг выбросил меня из темноты.

Теперь уже Рейланд охотиться… Посмотрим, что у них выйдет с Тавром и что они узнают. Следующая глава 10 сентября. 2 главы вышли очень большими: одна почти на 40К знаков, а вторая 40К.

Глава 8

Рваный шаг не даёт вспышки источника и метки. Со стороны это просто человек, который сместился быстрее, чем должен был. Не хотелось, чтобы сектанты вдруг поняли, что тут не один ученик, за которым послали своего.

Моя левая рука легла ему на лицо. Ладонь на рот, пальцы под челюсть, и я тут же потянул голову вбок и назад, разрывая опору. Носком ударил под колено. Нога у него сложилась туда, куда я её отправил.

Дальше мы падали вместе, и вот это была самая опасная часть, потому что человек, роняющий другого человека на камень, слышен за полсотни шагов. Довернул его в воздухе, подставил бедро под лопатки и принял вес на себя. В спине отозвалось всё, что я собрал за трое суток. Стерпел.

Легли почти без звука.

Правое предплечье прижал коленом сразу, потому что рука у него уже уходила к поясу, где висел нож. Не успел. Левой я держал ему лицо, и он дышал мне в ладонь горячо и часто.

Мой новый нож лёг ему под челюсть плашмя. Парень задёргался, но не как испуганный, а как тот, кого учили: попробовал завести локоть, потом качнул тазом, чтобы сбросить меня набок. Не вышло. Тогда он потянулся внутрь, и я это почувствовал раньше, чем он успел собрать хоть что-нибудь. Источник у него шевельнулся и повёл силу вверх.

Наклонился к самому уху.

— Поднимешь технику, нож войдёт раньше.

Повернул лезвие и придавил. Не резал, только дал коже понять, где край. Движение внутри него оборвалось. Он замер весь, до пальцев, и я почувствовал ладонью, как у него дрожит челюсть.

Слушал я при этом не его, а лагерь. Оттуда доносилось то же, что и раньше. Кто-то невнятно спорил о долях. Гар фыркнул и переступил, наросты сели на плиту глухо. Никто не поднялся, никто не окликнул. Значит, ни падения, ни возни они не разобрали, а метки у них по-прежнему две, и обе на месте.

Только тогда я позволил себе выдохнуть.

— Тавр, — произнёс я в темноту вполголоса.

Он не обернулся. Сын дружины продолжал уходить по проходу, шатаясь и припадая на ногу, потому что я велел ему уходить и не возвращаться самому. Команды он в последние сутки выполнял с болезненной точностью.

— Тавр.

Ничего.

— Тавр!

Только тогда до него дошло.

Он развернулся и постоял. Понять его можно было. Мгновение назад за ним по камню двигался охотник, а теперь охотник лежал лицом в камень, и на нём сидел я.

Тавр подобрал своё копьё и вернулся быстрее, чем я ожидал.

— Ремень, — сказал я. — Руки сначала.

Ремень мы взяли его же, тот, что ему кинули у костра. Кисти я свёл за спину и затянул так, чтобы пальцы не дотягивались друг до друга. Потом отдельно перехватил выше локтей, стянув их к позвоночнику, потому что со связанными кистями человек ещё способен провернуться и ударить корпусом, а с перехваченными локтями уже нет. Ноги связал третьим куском, у щиколоток и под коленями.

Тряпку из его же мешочка скатал и втолкнул между зубов, а поверх пустил вторую полосу и завязал на затылке.

Сухожилия я не резал, хотя рука тянулась.