Возьму злодейку в добрые руки - Светлана Бернадская

закончиться именно так? Почему ей не дали насладиться изящной постановкой тщательно продуманной пьесы? Почему эти озверевшие мужики, пропади они все пропадом в молотильне Ваала, никак не могут обойтись без мордобоя?

И почему, почему этот упертый, как дубина, Брант Лакнир так и не смог до конца ей поверить?

Обида разлилась в груди жгучей волной, перехватила горло.

Нет, ей все-таки не везет с мужчинами. И не стоило тешить себя надеждами.

Она заморгала, пытаясь разогнать влажную пелену перед глазами.

Не плакать. Не плакать. Только не здесь, не сейчас.

Расплывшийся перед глазами Амис замолотил кулаками по двери, выкрикивая имя дочери. Загрохотал засов: Агата изнутри распахнула дверь, заохала над своим обожаемым господином. Мирта, наряженная в пышное свадебное платье, с радостным воем кинулась на шею отцу.

Амис, несколько раз покруживший дочь в счастливых объятиях, наконец-то вспомнил про Лавандею. Обернулся и посмотрел выжидающе.

— Ты сделаешь, что обещала?

Она снова шмыгнула носом и резко отерла глаза.

— А ты? Сделаешь, что обещал?

— Всенепременно. Брант Лакнир с этого дня освобождается от кровной клятвы. Я возвращаю земли и титул его отцу, его брату воздадут должные почести, а сам он получит собственное баронство. Я ничего не забыл?

Лавандея кивнула. Пусть будет так.

Она выхватила нож и по очереди проколола пальцы всем: себе, Амису, Мирте.

Мирта отдернула руку и захныкала.

— Плохая!

А Лавандея соединила их кровь, бормоча под нос формулу, которую всю свою жизнь страшилась произнести.

— Милосердная Талла. Я отменяю свое проклятие. И да, я готова заплатить сполна.

Ничего не случилось. Небеса не разверзлись, стены не затряслись, пол не проломился под их ногами. Амис моргнул, вопросительно выгнул бровь.

— И… что, это все?

Лавандея встревоженно посмотрела на Мирту. Зашептала формулу видимости проклятья, страшась снова увидеть на коже девочки темную паутину.

Но той не было.

— Папа? — спросила Мирта и посмотрела на отца совершенно осмысленным взглядом. — А мама где?

Амис со свистом выдохнул. Лавандея увидела, как по щетинистой щеке прокатилась скупая мужская слеза.

— Амис! — послышался позади взволнованный женский голос. — Мирта! Вы живы?

Лавандея посторонилась, давая дорогу леди Амелии, все еще облаченной в одеяние послушницы.

Проходной двор какой-то. И как люди только живут в этих замках? Куча людей, суета, никакого покоя.

Какое-то время Лавандея постояла в сторонке, глядя на то как обнимаются — и целуются — Амис с Амелией, и скривилась.

Наверное, хороший, добрый человек на этом месте должен был до слез растрогаться.

Но она таким человеком никогда не была. Может быть, именно потому смотреть на все эти слезы и сопли было просто… ну ладно, пусть не противно. Но по меньшей мере неловко.

Ее ухода из комнаты никто, кажется, не заметил.

В замковом дворе царила полная кутерьма. Все куда-то бежали, кого-то арестовывали, жалобно ржали позабытые в свадебном кортеже разряженные лошади, суетились служанки, на ходу обмениваясь свежими сплетнями, путались под ногами дети, под всеобщий шумок кидаясь друг в друга конскими лепешками.

Посреди всего этого бедлама надоедливо горланил петух, которого так и не приготовили Лавандее на обед.

Никто, никто в этом замке не держит своего слова.

Бегущий куда-то солдат зацепил коромысло, перекинутое через плечо чинно несшей воду женщины. Вода расплескалась, женщина мигом утратила всю свою чинность и осыпала спину солдата отборными проклятиями. Лавандея по старой привычке протянула руку, чтобы собрать воду из лужи и вернуть ее в колодец, но…

Сила больше не подчинялась ей. Проклятье, произнесенное тринадцать лет назад с такой испепеляющей ненавистью, можно было снять только одним способом: расплатившись бесценным даром, которым праматерь вод Талла благословила ее род.

Она утратила его навсегда.

Лавандея медленно опустила взгляд на бесполезную руку. Там, словно насмехаясь над всеми ее потерями, все еще поблескивало скромное золотое колечко с лиандитом. Она в который раз попыталась стащить его с пальца, но проклятое кольцо цеплялось за него так, будто с корнями вросло.

Не плакать. Не плакать. Не здесь и не сейчас.

Во всей этой суете она с трудом разыскала лошадь, на которой приехала сегодня из Туманной заводи. Взобралась в седло и тряхнула поводьями.

Скоро она будет дома.

Добрая Эльза встретит ее миской горячего супа.

Подогреет на огне целую ванну воды.

И вот тогда Лавандея наконец даст волю слезам.

ГЛАВА 15. Фамильное упрямство

Брант стоял на берегу реки и в немом отчаянии смотрел на собственные следы, оставшиеся на песке. Да как же такое возможно? Он ведь прекрасно знает дорогу к поместью баронессы. Он сам приходил сюда не раз, и, без сомнений, нашел бы ее даже с закрытыми глазами.

Если бы только эта упрямая дорога каким-то непостижимым образом всякий раз не возвращала его назад.

Растреклятое колдовство, поглоти его бездна Геера.

Брант угрюмо уставился на заманчиво искрящуюся в лучах заходящего солнца поверхность воды и выдвинул челюсть.

Ну нет, не с тем человеком Лавандея связалась. Всего-то вторая неделя пошла, она ведь не думает в самом деле, что он сдастся так быстро? У него еще целая жизнь впереди, а жить теперь он собирается долго.

Пусть земные тропинки постоянно возвращают его назад, но река-то здесь одна. И заблудиться, плывя по течению, в ней попросту невозможно. А вот там, за двумя излучинами, скрывается та самая тихая заводь, где однажды он видел купающуюся Лавандею, а потом — если только это не очередные колдовские проделки — он разговаривал с настоящей водной девой.

С той самой, которая, если он не сошел с ума, каким-то удивительным образом приходилась матерью Лавандее.

Брант решительно скинул одежду, оставшись в одних исподних штанах, аккуратно сложил ее на берегу и вошел в теплую реку. Постоял немного по пояс в воде, а потом набрал полную грудь воздуха и поплыл, не выпуская из поля зрения старую иву, купавшую ветви у первой излучины.

Цель до смешного проста: первым делом добраться до этой ивы.

Пловец из него, конечно, такой себе. Но он плыл и плыл, упрямо загребая руками воду и барабаня по ней ногами. До ивы он все-таки добрался, но так запыхался, что вынужден был ухватиться за ветви и дать отдых задеревеневшим мышцам.

Отдышавшись немного, пошевелил ногой — и вздрогнул, когда голени коснулась рыбья чешуя.

Некстати вспомнились