Божественные проповеди - Анастасия Князь

Краска так и сошла с лица Радима, едва он увидел её. Прямо в толпе он начал хватать людей за руки, силясь остановить их, и кричал:

– Что вы делаете?! Прекратите немедля!

Никто не обращал на него внимания, отмахивались только. Скиталец таки прорвался вперёд, вновь вскинул кнут и щёлкнул им по земле у самых ног мужиков, стоящих в первом ряду. Те оробели, отступили, затихли на краткий миг. Но затем разъярились пуще, напирать начали. Пытались удержать отца Радима, который прорывался к несчастной, но Скиталец вновь ударил хлыстом уже по лицу одного из мужиков и рявкнул, перекрикивая вопль боли:

– Разошлись, погань, пока я вам кишки не выпустил!

Пичужка не был уверен, что они его поняли. Но лицо мужика, по которому он попал хлыстом, заливала кровь из рассечённой брови, и это подействовало куда лучше. Кто-то кинул камень в Скитальца, угодив по крупу кобылы, и та встала на дыбы. Но Скиталец удержал поводья, бросив на землю хлыст. А успокоив лошадь, спрыгнул с неё, взялся за меч в ножнах и попёр на толпу. Радим окрикнул его, пытаясь осадить, но Скиталец лишь схватил за грудки ближайшего мужика и хорошенько тому врезал. Послышался хруст, раздались крики. Но желающих пойти против чужака заметно поубавилось: отступили, перестали и камни кидать. Толпа начала распадаться – люди не спешили уходить, но отошли подальше, продолжая наблюдать со стороны.

Радим же сумел наконец прорваться к женщине, упал пред ней на колени, попытался поднять её с земли. Та отказывалась, головой трясла и всё теснее сжималась в комок. Пичужка тоже спешился, протиснулся сквозь поредевшую толпу, поспешил на помощь Радиму. Вместе они кое-как оторвали несчастную от земли. Взгляд её чёрных глаз был мутным, уплывающим, всё говорило о том, что она вот-вот лишится чувств. Но когда её подняли, стало ясно: всё это время она защищала от толпы свёрток с младенцем, который тихо кряхтел. Радим попытался забрать её ношу, но женщина отпрянула, глянула на него со страхом, прижала ребёнка к груди. Опустила голову и закрыла его от чужих глаз волосами.

Скиталец подошёл к ним и накинул на плечи и голову женщины свой плащ. А затем легко, словно ветошь, подхватил несчастную на руки и понёс прочь. Никто не посмел перечить ему или преградить путь. Радим засеменил следом. Пичужка было поспешил за ними, но вспомнил о брошенных лошадях. Необходимость оставаться один на один со злющей толпой его тоже не радовала – стоило вспомнить их лютые глаза, как страх пробирался под кожу. Но люди уже начали расходиться, будто казнь их всё-таки свершилась. И лишь теперь, глядя им в спины, Пичужка заметил, что были в толпе одни лишь мужчины, а женщины прятались по домам, выглядывая из окон. В этом горном краю не возводили люди заборов вокруг домов, общий у всех двор был, все как на ладони друг у друга. Поэтому Пичужка чувствовал на себе десятки недобрых, свербящих спину глаз, пока лошадей отлавливал и искал коновязь для них. Неуютно было, хотелось поскорее в дом спрятаться.

Скиталец же, никого не спрашивая, отнёс несчастную в ближайший каменный домик с распахнутой настежь дверью. Радим попытался протестовать, мол, нельзя так – чужое! – но Скиталец рявкнул:

– Как пить дать её это жильё! Силой за волосы во двор выволокли. Оттого и дверь нараспашку.

И Радим умолк. Скиталец уложил женщину на кровать, а свёрток – рядом с ней, под руку. Отнять не пытался, знал, что без толку. Радим хлопотал над ней, раны осматривал. Едва Пичужка вошёл в дом, попросил его раздобыть воды. Но Скиталец велел парню за порог не выходить, сам ушёл колодец разыскивать. Пичужка же остался у Радима в помощниках: несчастную следовало раздеть, осмотреть, раны промыть и травами обработать. Да ещё и снадобье для неё сделать, чтоб боль унять, хоть на время. Теперь только смог Пичужка забрать у неё осторожно заветный свёрток и отложить покамест в колыбель, которая в углу нашлась. Свёрток оказался тяжёлым, и, относя его в кровать, Пичужка открыл личико малышу, чтоб не задохнулся. Но всматриваться не стал, поспешил к Радиму.

Пока возились они, Пичужка украдкой поглядывал на несчастную: на пустой уплывающий взгляд, направленный в потолок, на залитые кровью белки глаз, спёкшиеся раскрытые губы, на грудь, что поднималась от каждого вдоха с тяжким хрипом… Приметил налившиеся по всему телу синяки, искалеченный нос и разбитую бровь да открытую рану на затылке и понял: она уже не жилец.

Когда Скиталец вернулся с ведром воды, Радим обратился к нему, полный тревоги:

– Где же муж несчастной?

– В толпе камни кидал, где ж ещё ему быть?

Но Радим не услышал его или мимо ушей пропустил.

– Найти его надо бы.

– Зачем? Толку?

– Кому ребёнка оставим, когда Богу душу отдаст?

– Коли всё одно помрёт, чего хлопочешь над ней?

Радим закусил губу обиженно и больше ни слова не сказал. В движениях и действиях его стало больше суетного, точно торопился он, желал доказать и себе, и ему, что неправы оба.

Однако, несмотря на все старания его, женщина очень скоро испустила дух. Радим смежил веки, склонил голову, сложил руки у груди и зашептал молитву о покое души её и избавлении от мук. Пичужка повторял за ним, помня ещё слова, хотя в последний раз произносил их в церкви, почти с год назад. Скиталец стоял в стороне, ожидал. Вздохнув последний раз над телом умершей, Радим поднялся и подошёл к колыбели. Выглядел он разбитым, уставшим, будто за краткий час прибавил с десяток лет. Однако, посмотрев на малыша, улыбнулся ему – вымученно, но искренне. Распеленал, чтоб убедиться, не пострадал ли младенец, да так и вскрикнул, отшатнувшись:

– Боже милостивый!

Скиталец с Пичужкой тут же метнулись к колыбели. В люльке лежали двое: мальчики, прежде завёрнутые в одну пелёнку. Сучили ручками-ножками, один морщился, словно не нравилось ему чужое внимание, другой прикрывал его ладошкой, обнимая будто. И всё бы ничего, да только с боков и частично грудью срослись младенцы в одно целое, так что и ножом не разрезать. Пичужку пробрал ужас, а Скиталец хмыкнул:

– Ну вот за это её камнями и закидали. Умертвить его надо, не то лихом станет.

– Умертвить?

Радим, побелевший и омертвевший, точно очнулся. Похлопал глазами, до конца то ли не веря, то ли не осознавая, затем воскликнул в сердцах:

– Да как можно?! Они