Божественные проповеди - Анастасия Князь

чьё-нибудь тело». Вот только бабка, своими же обречённая на страшную смерть, не умерла, а нечистью обратилась – огневицей. Жутким чудовищем, порождённым мучительной болью, которую переживали сгоревшие заживо. Безумные после обращения, они переползали чёрным мором от одного дома к другому и сжигали соседей, коих винили в своей участи, вместе с избой. А порой и в печи запекали. Там же, в печах, средь золы, и прятались, либо на чердаках да в подполе. Управа на них одна была – отсечь голову и в земле закопать.

Услыхав историю старосты, Скиталец впал в такую ярость, какую Пичужка видел прежде единожды лишь – в Благом. Алым налилась не только радужка, но и, казалось, белки глаз. Исказили морщины видимую часть лица, тяжёлым стал воздух в тесной и тёмной избе. Из-за маски раздался рык, когда Скиталец занёс руку, намереваясь влепить оплеуху пожилому старосте. Пичужка до того испугался, что старик кончит так же, как и Рутка, что не раздумывая кинулся к наставнику и повис у того на локте.

– Пошёл прочь, дурной! – прикрикнул на него Скиталец.

Старик липнул к стене, закрывал лицо ладонями, силился уменьшиться, вжаться в избу, скулил, как щенок. Пичужка же крепче вцепился только, сам голос поднял:

– Оставь его! Он же старый!

– Тем более поздно уже учить!

Скиталец схватил его за плечо, оторвал от себя и отшвырнул в сторону. Да не рассчитал силу, и, ещё когда сжал тонкую ручонку, вскрикнул Пичужка от боли. Сметя всё, что было на столе, рухнул за лавку, схватился за покалеченную, непослушную теперь руку, заныл, пытаясь сдержать плач. Скиталец же замер, распахнул глаза, и гнев угас в них, затушенный осознанием.

– Это твоя вина! – рявкнул он, обратившись к старику. – Тебя, осла, защитить хотел!

Подхватив Пичужку на руки, он вынес его из избы, не оборачиваясь. Староста побежал за ними, слёзно моля о прощении. На крыльце запнулся, чуть по ступеням не скатился, а всё в ноги кланялся, готовый лоб расшибить.

– Милостивый, прости дурака, не губи, убьёт же тварь, деревню всю сожжёт! Я лекаря, лекаря добуду! – лепетал он с надрывом. – Из города вызову за свои средства, лучшего, самого лучшего найду! И мальчика выходим, и тебе заплатим, только не губи!

Он едва не рыдал, но Скиталец и бровью не повёл на его мольбы. А вот Пичужка, хоть и не видел старосту за широкой спиной наставника, слышал его, и кровью обливалось жалостливое сердце. Когда уж околица осталась позади и старик отстал от них, Пичужка шепнул Скитальцу, боясь взглянуть на него и слыша, как глухо стучит от страха в груди:

– Помоги им. Просит же. Люди гибнут.

– Да чтоб тебя!

Долго ругался он, бранился и клял дураков на чём свет стоит, поминая Старых богов и ещё менее лестно Нового бога. Принёс Пичужку в лагерь, осмотрел его и рывком вправил плечо на место. Благо всего лишь вывих оказался, тут и без лекаря обойтись смогли. А после воротился Скиталец в деревню. Выполнил просьбу и до заката ещё отыскал огневицу, принёс старосте её голову и велел закопать поглубже. Но к Пичужке никого из местных не подпустил – сам выходил.

После того случая долго ещё ворчал он о людской дурости, поминая между делом, что и подопечный его недалеко от них ушёл, но как-то без упрёка. С тех пор он подобрел будто, норов его мягче стал. Пичужка задумывался: неужто вина его мучила? Но верилось в то с трудом.

Однако теперь нет-нет да и закрадывалась у него мысль, кто всё-таки страшней: люди или нечисть? Ведь одни порождали других, и далеко не все встреченные ими проклятые были так уж ужасны. И временами Пичужке казалось, что мучаются они даже больше, чем люди, пострадавшие от них.

Так, в одном селе попросили их избавиться от нечисти, что не давала подойти к полям. Прозвали её полевиком и плакали, что ежели не прогнать, то ждёт их зимой голод. Проклятый даже не прятался: Скиталец с Пичужкой его сразу увидели, как только к посевам вышли. Поначалу казалось, что работает на пахоте сухонький мужичок, сгорбленный тяжёлым трудом. Но стоило подойти ближе, как стало ясно: не человек это.

Помимо тускло горящих красным глаз, был он весь сморщен, кожа обтягивала кости. Одежда висела истлевшими лохмотьями, волосы выгорели добела, а сам он пожелтел дотемна, будто высушенная на солнце рыба. Не замечая ничего вокруг, он толкал перед собой незапряжённый плуг. Силы ему хватало, чтобы рыхлить землю и без лошади, но Пичужку ужаснуло иное. Взгляд полевика был пуст, словно мутное стекло. Он работал бездумно, по привычке, чуть покачиваясь на ходу. Вид у него притом был измученный, загнанный. Казалось, он так за работой и умер, да не упал в землю, а продолжил пахать, ведомый одному ему понятной волей. На пришедших в поле чужаков и не взглянул, если вообще заметил.

Скиталец подошёл к нему, оценил проделанный уже труд и спросил с удивительной для него учтивостью:

– Тяжело, отец?

– Тяжело, – отозвался полевик таким же пересушенным, как и тело, голосом.

– Чего же не остановишься?

– Работать. Надо работать. Работать… – повторил он несколько раз бездумно, будто молитву, слов которой не понимал. – Поле – кормилец. Поел, поспал, и снова за работу. Не поработаешь, так не поешь. Надо, надо работать. Работать…

Ни на миг не остановился он, покуда бормотал под нос ответы. Скиталец глянул на него с толикой жалости, на которую, как думал Пичужка прежде, он и не способен. Старик вперёд ушёл, Скиталец бесшумно обнажил меч. Оставшись за его спиной, он одним верным ударом отсёк полевику голову. Похоронили они его тут же, на краю поля, которому он был так предан.

Уже после, заполняя под диктовку наставника свою книжку, Пичужка решил спросить:

– А зачем это всё? Почему мы их на леших и кикимор делим? Разве не особенные они, каждый по-своему?

– Люди тоже особенные, но мы ведь делим их на умных и глупцов, щедрых и жадных, сердобольных и чёрствых. И к каждому свой подход нужен. Здесь то же самое. Каждый особенный, но нам так с ними проще сладить будет. Знаешь заранее, к чему готовиться и что у таких на уме, что движет ими: ярость, похоть, вина, страх…

Помолчал тогда Пичужка, раздумывая, а всё же озвучил мысль:

– Отец Радим говорил, они от горя такими становятся.

– Отец Радим заблуждается. Не может проклятым стать тот, в ком порока нет. Уж мне-то лучше знать.

– А вы кто будете?

– А это ты сам понять должен. Считай, то урок такой.

Почти