Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Принеси попить чего. Сбитня, например.

– На одного?

– На всех троих.

Корчмарь ушёл. Ирис всё это время опасливо поглядывал на Морена, ожидая от него указаний. Лицо его по-прежнему оставалось опухшим и местами потемневшим от синяков и ссадин, а спадающая на глаза золотисто-рыжая чёлка, здорово отросшая за минувший месяц, не давала углядеть их цвет. Да и Куцик удачно устроился со стороны незнакомца, закрывая его собой. Так что Морен кивнул, давая разрешение, и Ирис принялся за еду, боясь лишний раз поднять голову.

Но незваный гость, казалось, заинтересован им не был: ни разу глаз не скосил в его сторону.

– Что за вести? – с напускной леностью поинтересовался Морен.

– Отец Радим в Липовце сейчас. И девочка там же. Велел к нему ехать.

Ирис не издал ни звука, но так спешно запихивал в рот побольше каши, что подавился. Закашлялся, запил водой из кружки. Морен мысленно цыкнул, но ругать за неосторожность не стал. Корчмарь принёс дымящийся сбитень, поставил перед каждым из троицы. Незнакомец обхватил ладонями кружку, но не пригубил, только руки грел.

– О какой девочке речь?

– Я не знаю. Вам видней.

– Почему Радим сам не приехал?

– После того, что случилось в Камыше, поползли недобрые толки. Доверие к Охотникам подорвано. В деревнях их больше не жалуют, да и свещенникам по трактам разъезжать опаснее стало. Вот он и послал меня, пока сам проблемы в Липовце решает, восстанавливая доверие к Церкви. Его туда затем и призвали. Хотя поговаривают, будто он и сам прошенье подавал.

Морен слушал его, не веря ни единому слову. Подозрение становилось тем сильней, чем больше этот человек улыбался, стараясь расположить к себе. И терпел его Морен пока лишь затем, чтобы дать Ирису подкрепиться в дорогу. Да и надеялся, может, что вызнает.

– А сам Радим как? Как здоровье его?

– В добром здравии.

– Как воспитанники его?

– Все живы-здоровы.

– А мальчик с гор? Ещё не стал Охотником?

– Пока нет. Но уверен, что скоро станет.

Ложь. Теперь не осталось ни малейших сомнений. Ирис, видать, и сам всё понимал, потому как ел настолько быстро, насколько было возможно, чтобы не давиться. Морен же всё острее ощущал, что им пора уходить.

– Спасибо, что доставили весть. Раз Единая Церковь хочет видеть меня в Липовце, я загляну туда, как будет время.

– Того не Единая Церковь желает, а отец Радим. Именно он ждёт вас.

– Я так и понял.

Морен поднялся, и Ирис тут же отодвинул от себя горшочек с недоеденной кашей, продолжая жевать с набитыми щеками. Перекинул ноги через лавку и встал, не дожидаясь, когда незнакомец даст ему возможность выйти. Распрощавшись с ним, Морен поспешил увести Ириса прочь из корчмы, чтобы уехать как можно скорее. К напиткам никто так и не притронулся.

Пока шли до конюшни, Морен то и дело оглядывался в поисках красных плащей. В прошлом он бы ни за что не поверил, что Охотники могут напасть посреди села, на глазах у людей, рискуя репутацией Церкви и чужими жизнями. Но опыт ошибок ещё долго сопровождается горечью. Однако ни следов Охотников, ни их лошадей он так и не приметил: конюшни, как и накануне, оставались полупусты. По всему выходило, что навязчивый знакомец прибыл сюда один либо в паре. А значит, есть у них возможность уйти от него, если поспешат.

Из Кузни выехали ещё до полудня по одной из неприметных дорог. До ночи держали путь не сходя с тропы, тянущейся меж полей и разбросанных поодаль деревьев. Не нравилась Морену открытая, просматривающаяся на версту вперёд местность, но таял залежавшийся снег, превращая луга в рваные озёра из стылой воды, и свернуть особо некуда было. Радовались уже тому, что сама дорога цела и конь может пройти по ней не утопнув. Да и позади себя удобно глядеть: не преследует ли кто, не пустилась ли за ними погоня. Но день тихо прошёл, путников и тех не встретили. А как темнеть начало, Морен вывел Сивку к околку, чтобы в тени осин лагерь разбить.

Отсюда дорога не просматривалась вдаль, но и их присутствие в глаза не бросалось. Пока в лугах заливался жаворонок, развели костёр, прикончили ужин, начали готовиться ко сну. Угасло солнце, взошла луна – тонкий полумесяц почти не давал света, и птицы утихли вскоре. Даже Куцик на охоту не полетел, удовольствовался подачками от хозяина.

Ночь стояла тихая, тёмная и покойная – один костёр трещал да лягушки затянули нескладную песнь. Ирис уснул почти тут же, едва коснулся головой настила. Морен же оставался начеку. Задремать и то себе не позволил – не нравились ему этот край и человек, выдававший себя за гонца от Радима. Как и отсутствие каких-либо вестей от последнего. С того часу, как сел за их стол навязчивый незнакомец, не отпускала его тревога. Оттого и не расседлал он Сивку, оставив щипать траву в уздечке и под седлом. Так себе отдых для измученного дорогой коня, но Морену спокойней было.

Время уже склонилось глубоко за полночь, когда потянулся он к бурдюку с водой, чтобы смочить горло. Приспустил маску, испил немного. Да тут же выплюнул то, что там вместо воды оказалось. Привкус болотистый, травянисто-земляной. Принюхался, и запах показался смутно знакомым, но сходу, увы, не признал. Впору решить было, что протухла вода, да только не тем пахло…

У Морена холодок по спине побежал от осознания. Кто-то лазил в их сумках и подмешал что-то в воду. Вероятно, как раз тогда, когда они в корчме сидели. Куцик обычно подле вещей ошивается, но утром он с ними был. Прикипел к Ирису и после случившегося с бабкой в лесу боялся улетать от него далеко. Но смысл травить так открыто, ведь от воды за версту несёт? Пользуясь тем, что Ирис спит, Морен, не спрашивая разрешения, залез и в его сумку, проверил второй бурдюк. Но в нём, наполовину пустом уже, всё оказалось в порядке. Вот потому-то за день и не заметили они ничего – Морен свои запасы лишь теперь тронул, а Ириса травить не стали. А что, если и в еду подмешали тоже?.. А они за солью того и не почувствовали… Точнее, не почувствовал Морен, привыкший к жгучему, разъедающему язык ощущению от солёной пищи…

Даль принесла посторонние звуки – лошадиное фырканье, но совсем не в той стороне, где пасся Сивка. Морен вскочил тут же, засыпал угли погасшего, но тлеющего ещё костра, крадучись обошёл околок, выглянул из-за деревьев. Да только ночь стояла тёмная, хоть глаз выколи, а ежели