Божественные проповеди - Анастасия Князь

не было: нигде надолго не задерживался он, слонялся сухим репейником по свету. Спрашивать о причинах Пичужка не решался, ехал куда велели. Порой ему казалось, Скиталец наугад выбирает направление, скачет куда дорога поведёт, карту открывал лишь затем, чтобы ему показать и научить сверяться по ней. Когда Пичужка полюбопытствовал, отчего так, Скиталец объяснил:

– Я за три сотни лет эти дороги вдоль и поперёк объездил. Каждую помню и давно удивляться перестал, когда зарастают старые тропы и появляются новые. Просто еду по ним куда глаза глядят, куда-нибудь да выведут. С деревнями и городами так же.

И всё же ещё оставались в этом мире те, к кому он, несмотря на скверный и неуживчивый нрав, по-своему привязан был и никогда не отказывал в помощи, даже если не по нутру ему оказывалась просьба. Ворчал, раздражался, нотации читал, а всё равно – помогал. И одним из таких исключений был отец Радим. Когда в одной из церквей получил Скиталец от него письмо, то сорвался тут же, бросил все дела и помчался на встречу. Пичужка только диву давался, за что уважал он так свещенника, если извечно спорил с ним и ни с одним его словом не соглашался. А всё же неизменно навещал и справлялся о делах, в какой бы церкви тот ни служил.

Тем летом попросил Радим сопроводить его в странствии до Смоляных гор на самом юге Радей, где на склонах и в низинах рассыпались десятки деревень. Живущий здесь народ, хоть и считался частью Радей, мало чем на радейцев походил: хмурные, смуглые, сплошь чернявые, с тёмными, как древесная кора, глазами. Лица их казались жёсткими, носы были горбатыми, как у хищных птиц, брови – тяжёлыми, а взгляды – волчьими, будто не радовались они чужакам. Хотя так оно, скорей всего, и было. Глядя в их чёрные глаза, Пичужка думал, что для того их и позвал с собой Радим: не от проклятых его защищать, а от этих людей в ярких, цветастых одеждах. Свещенник же улыбался каждому, старательно, пусть и кое-как, говорил на ломаном местном наречии, расспрашивал о традициях и взглядах. Как объяснил Скитальцу: ему предстояло вызнать, в какой из деревень жители более благосклонны к Единому Богу и где найдётся достаточно места, дабы церковь новую возвести и с верой своей их познакомить. Вот и разъезжали они по пыльным горным тропам, обходя одно поселение за другим.

Край этот, залитый солнцем, оказался ещё более жарким, чем Радея. Трава под копытами лошадей была редкой, низенькой и жухлой. Колючие из-за сухих, голых веток деревья встречались и того реже и почти не давали тень. Чаще росли по краям троп и крутому склону столь же колкие на вид кустарники да редкие и маленькие, будто водные брызги, цветы. Дорога змеилась, обвивая каменистые утёсы, часто стелилась вдоль обрывов. Зато в низине, где трава в тени гор была сочней и зеленей, паслись несметные стада белых овец, похожих на головки одуванчиков.

Пичужка, замотанный в бинты от макушки до пояса, прел от жары, обливался потом, но повязки снимать отказался, хотя Скиталец и советовал в начале пути. Но уж больно неприглядным считал он то, что скрывалось под ними. Лицо и тело после пожара сплошь усыпали потемневшие пятна стянутой кожи, как узор на коровьей шкуре. Брови – сошли начисто, губы с левой стороны онемели и почти не слушались. Речи это не мешало, а вот улыбка выходила кривой. Левое ухо походило на жжёную кара-мель. От тех же пятен в волосах: на затылке и с одной стороны у лба – образовались проплешины, и их он тоже бинтами скрывал. И порой намеренно лохматил отросшую чёлку, чтоб ещё и за ней уродство своё спрятать.

Сам Скиталец, одетый в чёрное, кажется, вовсе не страдал под палящими лучами, только плащ скинул, оставшись в кожаной куртке, распахнутой настежь. Маску не снимал, да оно и понятно. Ехал он на серой кобыле впереди, обогнав их на добрых три сажени. Отец Радим верхом на старой гнедой едва плёлся и тяжело дышал, будто пешком преодолевал путь, да то и дело обтирал взмокший лоб, шею и лысину платком. Пичужка старался держаться подле. Нес какой-то целью, просто рядом с ним спокойнее ему было. Когда Скиталец завернул за утёс и пропал из виду, Радим улыбнулся и обратился к Пичужке:

– Ну? Как тебе твоя новая жизнь?

Тот молчал, глядя вдаль, туда, где исчез в дорожной пыли его наставник. Долго думал, признаваться ли, в итоге сказал прямо:

– Он людей убивает.

Радим перестал улыбаться. Теперь уж и он умолк, опустевшими глазами смотря на свои руки, точно стыдно ему было. Пичужка ждал его слов, затаив дыхание. В итоге свещенник молвил, не скрывая тоски:

– Я поговорю с ним.

Знал ли он о том, каков его друг на самом деле? Догадывался ли и закрывал глаза или принимал как должное? Мол, мир такой и люди вокруг такие, нельзя с ними иначе. Пичужка терзался этими вопросами, но не был уверен, что хочет получить ответы.

В небе прокричал орёл. Скиталец воротился к ним, выскочив из-за поворота, придержал кобылу и рявкнул:

– Пошевеливайтесь! Деревня близко, там происходит что-то.

Радим нахмурился, шепнул Пичужке:

– Думаю, стоит послушаться, – и легонько стукнул лошадь в бока, подгоняя.

Пичужка, уже вполне освоившийся в седле, тоже подстегнул коня.

Когда за поворотом показалась махонькая горная деревушка, окружённая низеньким бутовым забором, до ушей донёсся и гул голосов: разъярённый грай, похожий на падение камней со склона. На лице Радима отразилась тревога, и он погнал лошадь скорей. В ворота въехали беспрепятственно – никто и не заметил их, словно вся деревня собралась в одном месте. Гул стал совсем уж невыносимым – закипевшая, выплеснувшаяся через край ярость звучала в нём, крики и глухие удары. Скиталец влетел в толчею, не слезая с лошади, криком подгоняя её, чтобы каждый услышал и ушёл в сторону. Но уступали ему неохотно, так что растревоженная кобылка просто увязла в толпе. Тогда Скиталец достал кнут. Замахнулся было, но Радим уже соскочил с лошади, подбежал к нему и потянул за полы плаща, немым укором успокоив ретивого. Локтями стал пробираться через людей. Пичужка остался позади, глянул над головами собравшихся и обомлел от ужаса.

Вся эта орава, похожая на стаю одичавших псов, окружила женщину. Она лежала на земле: грязная, окровавленная, изувеченная, с разбитой головой и запёкшейся коркой в тёмных волосах. А толпа швыряла в неё камни, будто желая упокоить её под ними. Но хоть женщина и свернулась калачиком, подставив