Божественные проповеди - Анастасия Князь

Старушка едва доставала Ирису до плеча, но от ярости, что отражалась в налитых кровью выпученных глазах, в ней проснулась удивительная для столь немощного тела силища. Едва Ирис поднялся, она потащила его за ворот к столу, а голос за дверью всё настойчивей требовал.

– Мама! Есть! – стенал он с обидой.

– Да погоди ты! Сейчас!

Уже у самого стола Ирис упёрся ногами в пол, а руками в столешницу, заставив бабку пошатнуться. Затем рывком подался назад, освобождаясь из хватки, и сцепил пальцы в замок, намереваясь ударить старуху по голове. Но в последний момент жалость стиснула сердце, и Ирис сбавил силу, махнул кулаком по уху. Баба Люба взвыла, схватилась за ушибленное место. Ирис вновь побежал к выходу. Взялся за лестницу, начал поднимать её, а баба Люба выхватила из-за печи кочергу. И без жалости огрела ею Ириса по затылку.

Его словно подкосило. От прострелившей голову боли в глазах побелело. Он даже не почувствовал, как упал на живот, встретив лестницу подбородком. Лишь услышал, как щёлкнули зубы. Перед глазами скакали цветные пятна, боль расползлась по телу, сковало каждую жилу. Во рту появился железный привкус, к горлу подкатила тошнота. Ирис так и остался лежать, постанывая и едва-едва шевелясь, пока баба Люба не схватила его за шиворот и не потащила по полу, точно тяжёлый мешок с мукой.

Когда Ирис пришёл в себя, то понял, что бабка привязала его, как петуха перед забоем, обмотав пеньку вокруг лодыжки.

– Нечего было брыкаться. Чего испугалась? – попрекнула его баба Люба, затягивая узел с другого конца верёвки на ножке стола. – Всё равно ведь не убью.

– А что тогда? – с гневом воскликнул Ирис.

В затылке по-прежнему пульсировала боль от любого движения, лицо онемело и не слушалось.

– Если я тебя ему просто так кину – он тебя сожрёт и ещё попросит. Не умеет он еду ценить, с таким трудом добытую. Нет уж, я от тебя по кусочку отрезать буду, готовить и ему скармливать. Тогда надолго хватит. Ты мне живой нужна.

Ириса пробрал ужас. Не своим, осипшим голосом он взмолился, чуть ли не плача:

– За что? Не надо, пожалуйста…

– За что?! – взбеленилась вдруг бабка. – А мне такая беда за что?! Коль уж Бог сыном таким наградил, что же мне теперь, родную кровь бросить?! Не тебя, так меня сожрёт. Он от голода звереет. А ему без меня никак нельзя. Кто о нём тогда позаботится, коли меня не станет, а? Ты, что ли?!

– Я, я позабочусь, – залепетал Ирис заполошно, ухватившись за спасительную нить. – Слово даю: позабочусь! Только отпустите.

– Нет уж! Все вы одно, как пташки, поёте. Нет вам веры, никакой веры нет! Нашли, думают, дуру старую. А я вам не верю!

– Матушка! Дай! – завыл жалобный голос из-за двери.

– Сейчас-сейчас, сыночка, сейчас.

Она кинулась к печи, взялась за ухват, сняла с углей давно уж истомившийся горшочек с едой. Из него сладко тянуло мясом и морковью, но Ириса замутило от этого запаха. Поставив горшок на стол, баба Люба отворила засов на внутренней двери, распахнула. За ней – кромешная тьма, даже горящих глаз проклятого не удалось увидеть. Пахнуло удушающим гнилым смрадом. Ириса едва не вывернуло наизнанку, пришлось отвернуться и зажмуриться, прижав нос к плечу, чтобы сдержаться. Открыть глаза он решился только после нескольких глубоких вдохов, когда тошнота отпустила. Баба Люба поставила горшочек в дверной проём, подтолкнула его ухватом в комнату. Из темноты вынырнула распухшая, как у утопленника, серая лапа и втянула горшок к себе. Послышался глухой, сухой хруст, будто ветки или кости стучат друг о друга, затем чавканье и бряканье горшка об пол.

– Ты только аккуратней, Андрюша, – ласково попросила баба Люба. – Не разбей, второго такого горшка нет.

Когда трапеза закончилась, горшок словно сам выкатился в жилую комнату, к ногам бабы Любы, разбрызгивая остатки еды. Та подняла его и, кряхтя и досадуя на то, как сын неаккуратен, убрала в лохань с водой, стоящую в углу.

Само чудовище так и не показалось, но Ирис был тому только рад.

– Ещё! Мало! – потребовал Андрюша.

Баба Люба покачала головой, обежала глазами комнату, задержала пристальное внимание на Ирисе. Взгляд её был цепким, недобрым, полным презрительной ненависти. Ирис поёжился, подтянул ноги к себе, прижался спиной к лавке.

– Побежишь если, увидит тебя – сожрёт тут же, – предупредила баба Люба. – Не думай, что он не может выбраться: не хочет просто. Поймает – себя вини. А я пока за топором схожу. Из-за вас, негодниц, приходится теперь снаружи топор держать. Одна меня уже так огрела, чуть руку не оттяпала. Пришлось её Андрюше ещё живой отдать. Долго орала потом. Да только здесь кричи не кричи, никто не услышит.

Не прерывая потока жалоб, бабка подошла к выходу, поставила на место лестницу. Поднялась по ней и скрылась снаружи, в весеннем солнечном дне. Когда дверь захлопнулась, раздался ясный скрежет упавшего засова.

Дверь в каморку она не закрыла. Ирис остался с Андрюшей один на один.

Первым делом он подтянул к себе ногу и начал развязывать верёвку. Узел был крепким, израненные, кровоточащие пальцы не слушались, нет-нет да соскальзывали, не могли ухватиться. Ирису хотелось хныкать от боли и страха, но он не позволял себе издать ни звука. То и дело поднимал голову и проверял, не ползёт ли к нему из темноты Андрюша. Но в той комнате стояла тишина, да такая, что Ирис слышал собственное тяжёлое дыхание, и оно казалось ему оглушающе громким.

Наконец пенька поддалась, и он освободился. Встал на ноги и понял, что не знает, как быть дальше. В той части комнаты, где он оказался, окромя стола и прибитой к стене лавки не было ничего. Вся утварь, которой он мог бы защититься, – на противоположной стороне, куда не добраться, не пройдя мимо распахнутой двери. А что, если бабка не обманула и Андрюша затаился, как хищник? Ждёт лишь, когда Ирис на глаза покажется, чтобы кинуться. И до лестницы, минуя его, не дойти. Даже если вдоль стены ползти, всё одно – выход прямо напротив его обители. Успеет ли наверх вбежать? Да и толку, слышал ведь, что заперла его бабка с той стороны. А действовать нужно быстро, пока не вернулась.

Сверху и снаружи раздался стук. Ирис обернулся и увидел Куцика, сидящего у окна, – тот стучал клювом по деревянной раме. Ирис испытал такое сильное облегчение, что слёзы сами брызнули из глаз, а дыхание перехватило от