Божественные проповеди - Анастасия Князь

Но Ирис считал иначе, и разговор этот неизменно приводил к ссоре и обиде со стороны мальца. Морен не злился, терпел, с пониманием относился к его чувствам. Да и знал, что тот остынет к вечеру, всё одно деваться некуда. Но сегодня всё иначе пошло.

– Ну и что? – упрямо возразил Ирис. – Я видел, как ты сражался с ними, видел, что ты умеешь.

– Там был неопытный юнец…

– Толпа баб отбила меня у одного из них, – всё больше распалялся Ирис. – Они не испугались, не пожалели его, а ты прячешься по лесам, как заяц! Хотя мог бы нагнать их и встретить лицом к лицу или перерезать им глотки в ночи, раз боишься, что толпой одолеют. Тоже мне великий проклятый, гроза чудовищ. Да ты и проклятых, оказывается, не убиваешь, а договариваешься с ними! Поначалу я думал, ты просто добрый, сочувствуешь им…

– А люди, значит, – Морен ядовито усмехнулся, – не заслуживают сочувствия?

– Нет! Не эти люди! Не те, что убивают других только за то, что они не желают отдавать им своих детей!

– Я не хочу и не стану уподобляться им! Я не хочу убивать людей!

– Да ты просто трус…

Ирис выплюнул эти слова, глядя на своего «спасителя» со смесью разочарования и презрения. А тот вдруг ощутил усталость, упавшую на спину тяжёлым камнем. Оправдывать чужие ожидания – ноша, которая всегда была ему не по плечу.

– Думай как хочешь, – только и ответил он.

– Отлично!

Ирис казался растерянным, словно и сам не до конца понимал, почему Морен согласился. Но опасался того, к чему это приведёт.

– Ты можешь продолжить путь в одиночку. Отправиться прямо сейчас в Липовец, с одной лишь картой и провизией. Коня, однако, я тебе не отдам. Пешком дойдёшь – если дойдёшь – месяца через три. Что за это время станет с твоей сестрой, сказать я тебе не могу. Пропустят ли тебя в город или тем более в Золочёный храм и как ты будешь искать её и отбивать у Охотников – тем более не знаю. Да и не моя это головная боль. Я бы скорее боялся за то, дойдёшь ли ты вовсе, не став добычей медведей, разбойников и проклятых. И всё это притом, что внимательно слушал меня до сих пор и сам себе пропитание найдёшь.

Скиталец говорил спокойно, но отстранённо и холодно. Без прежнего участия, с коим рвался до сих пор помогать каждому встречному. Раньше Ирис не понимал, зачем он так делает, а теперь не верил, что тот способен по-иному. Или скорее боялся поверить – тревога уже бежала мурашками по коже. А Морен продолжал:

– Либо ты можешь дождаться меня, и мы последуем прежним путём. Медленным, осторожным, по бурьянам и чащобам, в обход городов и трактов. Доверившись тем людям, что уже в Липовце и могут что-то знать о твоей сестре и помочь ей, без нашей медвежьей услуги. Ну так что? Отец Радим однажды спас тебе жизнь. Сейчас, моими руками, пытается сделать это снова.

– Я не верю отцу Радиму, – вставил тихое слово поникший Ирис. – Но тебе хочу верить.

– Тогда кончай упрямиться. Я вернусь через несколько часов. Но если всё же решишь уйти – искать не стану.

Морен закинул на плечо пустую котомку и направился прочь. Только на краю поляны замешкался, подозвал Куцика. Обычно он оставлял его приглядывать за Ирисом, но сейчас забрал с собой. Ирис провожал их взглядом, пока тёмный силуэт не затерялся среди деревьев и их теней.

Он остался один, окутанный шумом пробудившегося леса, скованный обидой и стыдом. И лишь когда те отпустили хватку, по разгорячённому ссорой телу разлилась тревога.

Спокоен был дневной весенний лес, но совсем не тих. Птицы пели молитвы солнцу, выглянувшему из-за серой небесной стыни. Копошились в прошлогодней листве мыши, доносилось эхом журчание молодого ручья. Подул ветер, и потянуло тонким ароматом подснежников. Хрипел в ветвях над головой грач. Не зная, куда себя деть, потерянный и брошенный, Ирис вслушивался в окружающий его шум, в дыхание и голоса леса, и успокаивался, как от колыбели матери. Отступил страх под уверенной, не терпящей возражений мыслью: Скиталец не оставит его. Не сможет, что бы там ни говорил.

Ветер вновь коснулся кожи щёк, поманил цветочным запахом. И чтобы хоть как-то себя занять, Ирис решил найти поляну с подснежниками. Заодно ещё хвороста наберёт и воду из ручья принести не мешало бы – он помнил, как они проходили мимо него, пока искали место для стоянки. Да и не мог он усидеть без дела в одиночестве – съедала скука.

Уходить далеко от лагеря Ирис опасался. Всё время оглядывался, дабы не потерять из виду, проверял, просматривается ли тот сквозь прорехи берёзовых да осиновых стволов. Подснежники так и не нашёл. Зато, пока гулял, собрал связку хвороста, какую мог унести в одной руке. А вскоре шум ручья стал громче, и Ирис уже смелее пошёл на него.

Не обмануло лесное эхо и завело куда надо. От бурного, бьющего средь камней лесного ручья повеяло прохладой. На вид совсем неглубокий, да и вширь шагов пять, не более, и вода в нём кристально чистая, каждый камушек на дне разглядеть можно. Ирис бросил хворост, подошёл к ручью, наклонился и зачерпнул горсть, брызнул себе на лицо. Кожу ужалило холодом, но приятно. Захотелось искупаться, смыть с волос опостылевшую грязь, от которой он всё время чесался. Всё равно к людям его не пускают, так какой смысл прятать своё естество?

– Заблудилась, красавица?

Ирис едва не вскрикнул от испуга, услышав вблизи скрипучий голос. Вскинул голову и встретился глазами со старушкой, смотрящей на него с другого берега ручья. Самая простая, коих много: сгорбленная, низенькая да широкая в груди и бёдрах, как трухлявый пень. Завёрнутая в шаль и зипун, глядела она на Ириса выцветшими голубыми глазами и улыбалась, морщиня обвисшие щёки.

Пока Ирис беззвучно открывал и закрывал рот, подбирая слова, старушка обратилась к нему вновь:

– Заплутала, деточка? Далеко от селения ты забралась.

Ирис натянуто улыбнулся. Вроде уже и не пытался рядиться, как девка, а всё одно глаза старушки не признали в нём юношу. Неужто совсем нет в нём мужественности, какая была у отца? Не хотел он до конца дней притворяться тем, кем не являлся.

– Я тут с батей… – выдал Ирис неуверенную ложь. – Он в лагере