Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Так ты не из Кузни?

– Нет.

– То-то я думаю: лицо новое, незнакомое. Да уж подслеповата я стала, могла и знакомое не признать.

– А вы что здесь делаете? – нашёл в себе смелость Ирис. – Совсем одна в лесу.

– Так мой это лес, чего мне бояться? Тут до Кузни от дома моего рукой подать. Одна я живу, дрова колоть некому, приходится вот по лесу ветки сухие собирать для растопки. Всё лучше, чем в холоде. Да только старая уж стала: колени подводят, спина болит… Не поможешь донести?

И только теперь, когда она махнула рукой в нужную сторону, увидел Ирис у её ног стянутую кое-как связку сучьев. А ещё то, что у бабули не хватало двух пальцев на правой руке: мизинца и безымянного. По одной фаланге осталось. Размышлял Ирис недолго: Скиталец до вечера пропадать будет, а он к тому часу уже воротится. В крайнем случае попросит эту же старушку проводить его до ручья. Бросить её в беде он никак не мог. Поэтому кивнул и легко перемахнул воду в два широких прыжка.

Старушка встретила его ещё более радушной улыбкой. Ирис подкинул в её охапку хвороста свои добытые по пути ветки, связал аккуратнее да крепче и легко закинул себе на плечи.

– Ведите, бабушка.

Старушка смотрела на него так, словно гордилась им всем сердцем.

– Ох, спасибо, доченька, выручила меня. Идём-идём, тут недалеко. Есть же ещё добрые люди на свете.

– А как вы живёте, совсем одна?

– Да как-то попривыкла уж. Раньше сын у меня был, да покинул он меня, одна осталась. Муж ещё раньше помер. Да ничего, справляюсь потихоньку, живу как-то. Добрые люди вот на помощь приходят, никто старой не откажет. А всё ж тяжело, поболтать хочется, а не с кем. Один сын, да он уж не ответит.

– Чего же в Кузню не переберётесь?

Лицо её вдруг заострилось, челюсть напряглась, речь стала резче и злее.

– Нечего мне с тамошними людьми делать. Дурные они, злые все. Ни жалости в них, ни сочувствия, каждый о себе только думает. Никто сам помощи не предложит, всё проси, унижайся. Нет уж, и одной мне хорошо. Тебя как звать, деточка? – вдруг смягчилась бабушка.

– Ирис.

– Меня Любовью звать, можешь баба Люба.

Так, за разговорами, время в пути пролетело незаметно. Ирис, уже решивший твёрдо, что попросит бабушку его проводить, не пытался запоминать дорогу, больше слушал да смотрел под ноги, чтобы не запнуться о торчащий из земли корешок или спрятанный в лесной подстилке камень. Баба Люба, хоть и была со странностями, показалась ему приятной и радушной. Одинокая старушка вызывала сочувствие и жалость. Видать, поссорилась она с кузницкими, вот и жила одна, лелея обиду. Хотелось помочь ей, да как? Разве что в доме прибраться да ужин приготовить, чтобы хоть один день отдохнула она от домашних забот, – на большее у Ириса не хватило ни смелости, ни смекалки.

Вроде прошли совсем немного – Ирис и устать не успел, – когда выступила из-за деревьев широкая землянка. Настолько большая, что казалось, изба просто от времени в землю ушла. В Камыше таких не строили, поэтому Ирис смотрел на неё, раскрыв рот. Баба Люба шустро обогнала его и открыла дверь, приглашая внутрь.

– Входи-входи. Нет у меня поленницы, всё в доме. Помоги снести.

В землянку вела лестница, уходящая вниз, как в погреб. В нос бил неприятный, сладковатый запах тухлятины и прокисшей еды. Окна были над самой землёй и практически под потолком, так что света не хватало и внутри царил полумрак. Не удавалось разглядеть даже скудную утварь, только скоблёный стол да лавку у стены. Ирис ступал осторожно, и хоть связка хворосту была не такой уж и тяжёлой, он боялся оступиться в полутьме и кубарем скатиться с лестницы.

Когда ноги коснулись твёрдого пола, он отошёл в сторону, уступая место бабушке. Та закрыла за собой дверь, опустила засов и ловко сбежала по лесенке, засеменила к печке. В родном доме двигалась она столь шустро, что Ирис подивился – будто и не старая вовсе. Сама она сняла с его плеч вязанку, кинула к печи, отворила заслонку и поворошила раскалённые угли. В печи томился горшочек, потянуло запахом съестного. В землянке стало жарче, аж до духоты.

– Я, пожалуй, пойду, – предупредил Ирис, чувствуя, как по спине под рубахой течёт пот.

– Куда? – всплеснула руками баба Люба. – А как же обед?

Что-то с силой ударило в стену, но не со стороны входа, а напротив. Ирис обернулся на звук и только теперь увидел ещё один проход, запертый на засов. С той стороны что-то рвалось к ним, сотрясая дверь так, что с потолка посыпалась пыль. Чем бы оно ни было, Ирис ясно понял, что нужно убираться отсюда, и как можно скорее. Вот только тело оцепенело от страха.

– Мне нужно идти, – проблеял Ирис, не сводя глаз с двери, затихшей ненадолго. Наверняка то, что было за ней, прислушивалось. – Меня папка потеряет, искать будет.

– Никуда ты не пойдёшь, – неожиданно зло выплюнула баба Люба. – Неблагодарная! Я к ней со всей душой, а она! Сначала сынишку моего покормим, а уже потом иди на все четыре стороны. Любит он девок красных, что с него взять? Парень молодой, оно и понятно.

– Я – он! Мальчик я, – выпалил Ирис, надеясь, что хоть это поможет.

– Лжёшь, сучка!

В дверь ударило снова: сильно, яростно, – и раздался оттуда жалобный вой. Мужской голос протянул: «Е-е-есть! Дай!» – и бабка засеменила к нему. А Ирис, отступив к самой стене, рванул к выходу.

– Стой! – крикнула вслед баба Люба.

Схватив хворостину, она огрела ею Ириса по спине, едва он ступил на лестницу. Зипун заглушил удар, а всё равно спину по позвоночнику прожгло болью. Следующий укус хворостины пришёлся по ноге, затем по руке, оцарапав её до крови. Ирис вскрикнул, схватился за засов, но бабка пнула лестницу, и он рухнул на пол землянки вместе с ней. Старуха накинулась на него сверху, угощая новыми ударами. Ирис закрывался руками, и хворостина жалила их, пока он кричал и молил прекратить.

– Я не сбегу, не сбегу, перестаньте!

Бабка успокоилась, только когда выдохлась. Остановилась, тяжело дыша, а Ирис перевернулся на живот, прижал к себе искалеченные руки. Из глаз текли слёзы боли, но он крепко щурился, чтобы не дать им пролиться.

– Будешь слушаться?! – потребовала баба Люба.

– Буду.

– Тогда вставай!

Ирис поднялся на ослабевших, дрожащих ногах. Нечто за дверью снова ударило в неё и взвыло:

– Есть! Дай!

– Сейчас, сыночка, сейчас, –