Божественные проповеди - Анастасия Князь

Пока одно приготовили, пока другое, а сколько времени ещё в пути потратили, но к тому часу, как разложил Скиталец ядовитую траву у норы, небо уж светлеть начало. Зажёг он сухой пучок чертополоха, подпалил им остальные, дал заняться огню, да и кинул тлеющие травы в лаз. Когда дым поднялся и окутал бук сизой пеленой, Скиталец ушёл к спутникам на край холма. Слезились глаза его, раскраснелись белки, но смотрел он прямо на дерево, будто не замечал ничего, лишь моргал чуть чаще. Взял меч в одну руку, во вторую – топор. Долго боролся с собою Пичужка, а всё же не выдержал, спросил шёпотом:

– Вам же больно в дыму. Как сражаться будете?

– Терпимо.

Рутка стоял чуть позади, бледный на лицо, ни жив ни мёртв, держал факел, чтоб дать им больше света. Да только занималась потихоньку заря, и вскоре не будет в том нужды. И тут из норы раздался вой.

Ни тряски, ни шороха не было, когда показалось из провала уродливое округлое лицо. Выползло из тьмы, сверкнуло алыми, чуть светящимися глазами и полезло наружу. Голова без малейшего волоска, желейные щёки, растянутый рот. И настолько широкая шея, что терялся в ней подборок, голова будто сразу на плечах сидела. Но когда показалось тело полностью, Пичужка едва не вскрикнул от отвращения и ужаса. Не было в твари ничего человеческого, кроме лица, – из норы выползла гигантская обтянутая кожей гусеница на толстых коротких лапках.

Проклятый раскрыл пасть и показал кривые пеньки зубов. Встал на задние конечности, попытался поднять голову над дымом, но почти сразу же рухнул под собственным весом. И всё это под беспрестанный вой. Он вертелся и метался в корнях бука, пока Скиталец не вышел к нему, держа наготове меч. Проклятый не услышал его за своим же голосом, подпустил слишком близко. Но когда Скиталец занёс над его головой меч, заметил опасность. Дёрнулся, зашипел, с удивительным проворством ударил его массивным телом и пополз прочь.

Скиталец чуть не рухнул с покатого склона. Восстановив равновесие, перехватил топор поудобнее и со всей силы швырнул его в проклятого. Попал в одну из множества ног и отсёк конечность. Тварь взревела, припала на обрубок, оступившись, завалилась в сторону. Скитальцу того хватило, чтобы нагнать. Но в этот раз не рубанул он, а вонзил меч сверху вниз, пригвоздив тварь к земле за чуть заострённый, будто куцый хвост, зад. Вопль проклятого оглушил. Пуще прежнего забился он, завертелся, и Скитальцу приходилось то и дело уходить в сторону, чтобы не попасть под массивную тушу, не оказаться сбитым с ног или прокушенным. А он пытался дотянуться до топора, оставшегося под телом твари. Наконец, признав тщетность затеи, вновь схватился за меч. И надавил ногой на тушу нечисти рядом с раной. Лихо взвизгнуло от новой боли и прежде, чем Скиталец вытянул из него меч, извернулось и впилось зубами ему в плечо.

Пичужка аж вскрикнул от ужаса, но тут же зажал рот руками. Не хватало ещё внимание к ним привлечь. Однако сердце колотилось так сильно, что казалось, на другой стороне холма слышно. Скиталец же только брови ближе свёл, вероятно, сжал челюсть покрепче. Отпустив меч, выхватил здоровой рукой охотничий нож из-за пояса и вонзил его твари в щёку. Проклятый дёрнулся, зашипел, уйти попытался, но Скиталец рявкнул ему в рожу:

– Куда собрался?!

И рванул нож на себя, разрезая рыхлую, податливую плоть до распахнутой челюсти. Тогда-то проклятый и отпустил плечо врага и с хриплым воем рванул от него прочь.

Жив ещё был и боролся нечистый. Да только меч так и остался в его теле, не дав уйти. Как только тварь, извиваясь, припала к земле, Скиталец ещё и нож ему в кисть вонзил, пригвоздив к месту. Теперь как ни бился проклятый, не мог вырваться. И уже спокойно подобрал Скиталец топор, подошёл к нему и вогнал лезвие в голову.

Всё стихло. Пичужка дёрнулся было подойти к наставнику – хотелось помочь ему, рану осмотреть, – но сам же себя на месте удержал. Зачем беспокоиться о нём? Не лучше ли будет, если погибнет? Нет, смерти ему он всё-таки не желал, но если рана серьёзной окажется и это заставит Скитальца уйти на покой… Не лучше ли всем будет? Ему уж так точно, ведь тогда появится возможность воротиться в Церковь и остаться с отцом Радимом. Но затем Пичужка оглядел уродливое тело существа длиной в полтора человека и в обхвате такое, что двум здоровым мужикам надо за руки взяться… Вспомнил загубленных, умерших в муках девушек, вспомнил разодранную в клочья семью… И понял.

Не справится никто другой с этим, не потянет простой человек такую долю. Либо с ума сойдёт, либо погибнет в муках.

А Скиталец вытащил меч из тела убитой твари здоровой рукой. Вторую же поднял к глазам и принялся разминать пальцы, словно это могло помочь восстановиться скорее. Однако Пичужка отметил, что он уже двигает ею, а не висит та безвольной плетью. Неужто в самом деле так скоро заживают на нём раны?

За мыслями своими он совсем о Рутке забыл. А тот в ужасе глядел на обезглавленную тушу – бледный, зелёный аж – и дышать боялся. Посветлело уж совсем, и Пичужка заметил следы рвоты у него на губах и на вороте рубахи. Что ни говори, а мерзко всё же тварь выглядела. Неужто все лиха такие?

Набравшись смелости, Пичужка подобрался к Скитальцу, рассмотрел тварь поближе и спросил:

– Что же это, лихо было?

– Лихо, оно самое.

– Но как же оно… Это…

– Мы про увечных спрашивали: калек, слепых, немых, такими родившихся. А этот, поди, всего-навсего образина в прошлом, над которым девки смеялись. Вот он им рты и сшивал, чтоб смеяться не смели, и глаза, чтоб не глядели на его уродство. Скорей всего, он их не только калечил, но и кой-чего пострашнее делал.

И Скиталец пнул нечисть по отростку, торчащему из брюха. Хоть и отвечал он, но отстранённо как-то, словно мыслями не здесь был. Взгляд его – цепкий, пристальный – блуждал по холму. И всё мрачней и ярче горели алым глаза, будто закипала в уме его какая-то страшная догадка.

– Эй, Рутка! – позвал он вдруг. – Подойди.

Парень вздрогнул, пуще прежнего побелел, но ослушаться не посмел. Пока шёл, оступился – заплетались и дрожали ноги. Перед самим Скитальцем он вдруг рухнул на колени, склонил голову. На убитую