Божественные проповеди - Анастасия Князь

чему вы поклонялись! Я знаю и чем вы промышляли, и что тварь эту прикормили, силой её наделив. Так знайте, что мёртв он – за ваши грехи! Как платили жизнью других за благополучие своё, так и он поплатился за чужое горе! Вот чего вера ваша стоила… – повторил он тише, как назидание. – И покуда жив я, каждого мнимого бога и паству его ждёт такой же исход!

Глаза Скитальца пылали алой злобой. Дрожа от гнева, он подошёл к голове лиха и пнул её ещё ближе к людям как напоминание о том, сколь бессильны и ничтожны их боги. Толпа завыла и застонала, закричала от обиды и отчаяния, уже в открытую ревели бабы. Пичужка же смотрел на Скитальца и ярость, застывшую в его глазах, видя, что глумится он над чужой болью. Смотрел на людей, глядящих на спасителя своего с ужасом, на голову лиха, на изувеченное тело юноши. Смотрел на искажённые горем лица, на слёзы старух и детей…

И думал, что никогда не станет таким, как он.

Текущее

Весна звенела капелью с обледеневших ветвей и журчала ручьями в проталинах. Чем дальше уходили они на юго-запад – по карте Радей вниз, – тем ярче и ясней чудился мир вокруг, будто осталась зима позади. Обнажалась земля, отступал и жался к корням в тени деревьев снег. Растаяли тучи и облака, захватило небо властолюбивое солнце, принесло тепло. А вслед за ним проклюнулись первые ростки и почки, окрасив ветви и подлесье зелёной россыпью. Птицы трезвонили о своём возвращении, не замолкая в зарослях ни на миг.

Морен и Ирис держались лешачьих троп и заросших одиноких дорог, выбирая пути вдали от поселений. Если и попадались кому на глаза, то лишь одиноким путникам, да и тех старались обходить за версту. Пропитание добывали охотой да редкой рыбалкой. По осени еду в лесу найти проще, там и ягоды, и грибы, и орехи, зато весной охотнее идёт на ловца зверь, исхудавший и голодный, а оттого более рисковый. Рыбы в прудах и оттаявших реках находилось вдоволь. Морен учил Ириса ставить капканы, читать следы и выискивать норы, плести силки, закидывать сети и по итогу – разделывать дичь. Наука давалась парню легко, усваивал и запоминал он всё на диво быстро.

И лишь тоска, отражающаяся в глазах при виде трепыхающейся дичи, не уходила долго, но и она в конце концов потухла, задушенная голодом и нуждой.

Морен больше ценил то, что Ирис не жаловался, не ныл, не причитал и почти не спорил. Огонёк упрямого стремления, что зажёгся после встречи с кикиморой, то и дело вспыхивал в его взоре, не позволял разомкнуть сжатые в упрямстве челюсти. Видать, вбил себе, наивный, в голову, что если будет прилежно учиться, то Скиталец передумает, решит, что он готов, и позволит ему стать… таким же. Но Морен избегал разговоров на эту тему, а Ирис не решался спрашивать, предпочитая правде свои домыслы.

Так, в нелёгком пути по раскисшим тропам, прошло несколько недель. Ирису казалось, тянутся часы застывшей смолой: медленно, невыносимо долго. И чем длиннее становился день, тем настойчивей звучала тревога за сестру, тем дурнее делался его нрав. Пока ещё удавалось сдерживать его, но Морен замечал, как становится тот всё более замкнутым и молчаливым. Грустит украдкой, проваливается в себя, замирает тело, стекленеет взгляд. Но при нём натягивал улыбку, делал вид, что всё с ним в порядке.

День тот выдался особенно погожим: солнце уже не только светило, но и пекло. Пробивалась россыпью первая зелень, а средь неё белели, как мазки кистью, хрупкие подснежники. По обыкновению лагерь разбили посреди леса. Подобрались они к небольшому селу Кузня, лежащему на отшибе тракта, что вёл в Липовец. Вроде и рядом с большой дорогой, где их могли ловить, а всё-таки в стороне. Морен и прежде оставлял ненадолго Ириса, уходя в близлежащие деревни за обувкой для него: быстро разваливались сапоги от блуждания по талому снегу и раскисшим тропам. И в этот раз он надеялся, всё как обычно пройдёт. Да не тут-то было.

– Мне нужно в Кузню, тут недалеко, – сообщил он.

– Что там? – с показным безразличием поинтересовался Ирис, складывая хворост для будущего костра.

– Отец Радим должен был оставить для нас послание с указанием дальнейшего пути. Он обещал держать в курсе событий и того, что происходит в Липовце. Быть может, там есть вести и о твоей сестре.

Ирис вдруг швырнул ветки наземь, обжёг Морена обвиняющим взглядом. И прежде чем тот успел что-либо осознать и задаться вопросами, Ириса прорвало, как плотину:

– Я видел карту. Я грамотный, читать умею, пусть не всё понимаю, но видел, что Кузня совсем в другой стороне от тракта. Мы свернули с дороги, на которой могли перехватить сестру, а ты даже не сказал! Скрыл это от меня!

– Да, скрыл, – не стал отпираться Морен. – Я уже объяснял тебе, что один не отобью её у отряда вооружённых Охотников. Лезть на рожон – только тобой рисковать. А я за тебя отвечаю.

– Мы могли выкрасть её в ночи!

– Думаешь, это так просто?! Нас ищут, её хорошо охраняют. Я знаю, как обучают Охотников, знаю, на что они способны и что умеют. И они знают, чего от меня ожидать, поэтому не ослабят бдительность даже ночью.

Спор этот повторялся у них неоднократно и тянул за собой застарелую обиду. С первого дня, как покинули они Сосновку, Ирис упрашивал Морена выйти на большак, последовать за Охотниками, перехватить их и отнять Астру, силой отбить или в ночи тайком выкрасть. Морен снова и снова объяснял: это опасно, не могут они знать точного пути, по которому Охотники отправились в Липовец, а если и угадают и сумеют избежать розыскных отрядов, всё одно не догонят тех, кто опережал их на целый день. А уж как сражаться с ними и уйти потом живыми, Морен и вовсе не представлял.

Морен не рассказывал Ирису, что первые дни ещё пытался идти по следам Охотников, держаться пусть и в чаще, но близ дорог, расспрашивал в деревнях, куда заглядывал, не останавливались ли поблизости ратники в красных плащах. Но след их потерял очень и очень скоро, отчего вовсе начал сомневаться, что Астру увезли именно в Липовец. Когда же пути их разошлись окончательно и стало надобно решать: ехать дальше в сторону Липовца или свернуть на ту дорогу, которую выбрал для них Радим, – Морен предпочёл второе. Жила ещё надежда, что раз Астру