Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Лихо у вас завелось. Немые аль слепые были на селе? Кто-нибудь пропадал до этих похищений, кого так и не нашли? Может, сами кого в лес выгнали?

Староста округлил глаза и поклялся, что не было ничего похожего. Скиталец ему поверил, более расспрашивать не стал. Когда вышли со двора, Пичужка поднял на наставника вопросительный взгляд, который тот понял без слов.

– Лихо, – повторил Скиталец. – Ребёнок, рождённый с уродствами, но почему-то выживший. Такие растут в презрении и ненависти, соседи их не шибко жалуют, а сверстники и подавно. Милосерднее было бы удавить их в младенчестве… Но сердобольным бабам вечно всех жалко. Они их выхаживают, а вырастая, эти дети становятся лихом. И мстят обидчикам и всем живым за своё уродство, будто те повинны, что нормальными родились. Лиха всегда уродливы, так что ни с чем не спутаешь. Запиши, что я сейчас сказал.

Пичужка давно уж записи вёл, дабы не забыть. Порой и зарисовки делал, коли время было: грифельным бруском изображал травы, которые наставник показывал, а порой по памяти – встреченную нечисть. Когда Скиталец впервые поймал его за этим нехитрым занятием, то одобрительно хмыкнул и похвалил: «Радим хорошо тебя обучил». И Пичужка зарделся, ещё старательней стал выводить ровные строчки, будто ждал, что наставник проверит позже его работу и вознаградит за усердие. Нравиться ему хотел. Теперь, когда он оглядывался назад, порыв этот казался глупым и постыдным. С грустью и тоской вспоминались тихие, похожие друг на друга дни в монастыре.

К удивлению Пичужки, Скиталец отправился не в лес, где, по словам старосты, обитало лихо, а по другим, соседним деревням. В каждой расспрашивал он о тех же пропавших девках да о рождённых в прошлом калеках. Последних нигде не было, а вот девушки в самом деле пропадали и возвращались такими же искалеченными. Потому старосты только радовались, когда Скиталец обещал избавить их от напасти.

И лишь в последнем селе Благом всё наоборот вышло. Поселение это оказалось самым крупным в уделе, близ него даже церковь построили. Небольшую совсем, скорее с часовенкой схожую, и тропа к ней густо травой заросла, а всё же. Никакой помощи тамошний глава не желал, гостям оказался не рад. Заверил, что всё у них в порядке и не пропадал никто. Калек отродясь не было, а ежели и были – удавили их ещё в младенчестве, по заветам предков. Пичужка слушал его, ощущая растущую в груди неприязнь. Скиталец тоже довольным не выглядел, хотя сам недавно рассуждал, что только так с ними и надо. Но тут словно иная мысль его терзала. Выслушав старосту и заверив его, что тогда они дальше искать отправятся, Скиталец в самом деле повёл коня прочь из села.

– Мы что же, просто уйдём? – не выдержал Пичужка, когда они за ворота вышли.

– Нет конечно. Мы примелькались, это главное. Встанем лагерем у кромки леса, так, чтобы из-за околицы нас видно было. И станем ждать, когда кто-нибудь за помощью прибежит.

– А если не прибежит?

– Выволоку старосту в лес да к дереву привяжу. Лихо наверняка отсюда родом, значит, по его душу точно явится.

Скажи это кто другой, Пичужка решил бы, что он шутит. Но Скиталец ему не улыбнулся ни разу, какие уж тут шутки.

Однако прав он оказался. Едва солнце склонилось к закату и раскалило облака до рыжих оттенков, прибежал к ним запыхавшийся юноша. Крепкий, плотный, с округлым лицом и впалым подбородком да светлыми прямыми волосами, спадающими на плечи. Одежда на нём крашеная была: каштановая да тёмно-синяя, ткань добротная – для таких мест богатая. Прибежал и, не отдышавшись, рухнул Скитальцу в ноги, зарывшись лицом в траву.

– Не губи, смилуйся! Выслушай сначала, дай сказать!

– Ну говори, – дозволил Скиталец. – Любопытно мне больно, что у вас тут происходит.

Однако с земли не велел встать. Юноша, видать, и сам то заметил, решился только голову поднять да с мольбой взглянул на проклятого. Пальцы сжались, сминая траву.

– Слышал я, что вы по деревням ходите, лихо разыскиваете. Так вот знаю я, кто его прикормил. Все у нас на селе знают, да только молчать велено.

Скиталец кивнул на село Благое, что стояло в низине и просматривалось отсюда как на ладони. То самое, где заверил их староста, что беды у них нет.

– Ты про это село?

– Да. Я и сам оттуда. Знаю я, кого вы ищете и как его найти. Все у нас – и родители мои – ему как божеству поклоняются. Оберегает оно нас: волкам, лисам да нечисти всякой подойти не даёт. Раньше у нас русалки водились, так оно и их прогнало. Как к реке безопасно ходить стало, разбогатела деревня наша, на рыбном промысле-то. Там осетры такие… Да вам это и неважно, – одёрнул он сам себя. – Важно то, что нас одних оно не трогает, потому как задабриваем мы его.

– Интересно… Людьми, я так понимаю, задабриваете?

Парень промолчал, и ясно всем стало, что это и есть ответ.

– И давно? – продолжил Скиталец расспросы.

– Давно… лет десять уж, а то и больше.

– Почему же из других деревень девки только сейчас пропадать начали?

Юноша посмотрел на Скитальца с мукой. Долго не решался признаться, а всё же молвил:

– Раньше мы своими дочерьми обходились. А как нынешний староста во главе встал… запретил он нам девок своих на заклание отправлять. У него самого три дочки растут, может, боялся, что их та же участь постигнет. Думаю, оно оттого и пошло по другим деревням-то. – Последнее он пролепетал совсем неуверенно, язык запинался и заплетался.

– А с чего ты решил вдруг своих предать? Понимаешь ведь, что как тварь эту найду, убью тут же. И русалки в реке вашей опять заведутся.

Вновь поднял юноша глаза на Скитальца, но теперь горели они праведным гневом, граничащим с ненавистью. Вновь сжались кулаки, срывая несчастную траву, и Пичужка увидел, как дрожат от ярости его руки.

– Невеста у меня была, – выдохнул он чуть тише. – В той самой деревне, где вас на помощь позвали. Не успел я забрать её. Теперь мести хочу.

– Ясно всё, – заключил Скиталец. – Как звать-то тебя?

– Рутка.

– Идём, Рутка, проводишь к тому месту, куда девок на заклание водили.

Отправились тут же. Рутка удивился было, как так: к ночи дело идёт, разве можно в темноте по лесу шастать? Но Скиталец отрезал:

– Чего бояться? Не темноты же, в самом деле. Сам сказал: в этих краях ни волков, ни нечисти.