Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Чем же могу быть полезен? – попытался отвлечь его Радим от негласного обыска своей обители.

И Родион обернулся к нему, одарил обвиняющим взглядом.

– Ты сызмальства знаком со Скитальцем. Тебе одному доверяет он свои чаяния, как доброму другу. Ты знаешь, чем он живёт и как мыслит. Куда мог он увезти дитя Серебряных?

– Откуда ж мне знать? Много месяцев с ним не виделся, почитай, с того года уж.

– Неужели? И переписок с ним никаких не вёл? Откуда ж мог он выведать о мальчике и его недуге?

– Почём мне-то знать? – Радим напустил на себя ещё более удивлённый вид. – Он мог случайно оказаться в тех краях. Или сами родители могли о помощи попросить.

– Могли, – согласился Родион. – И тебя могли как покровителя.

– Я даже не ведаю, жив ли он, – без заминки солгал Радим. – Как отправил их в Камыш, так и потерял из виду. Не думал я тогда, что это недуг. Не разглядел Проклятья и сейчас того же придерживаюсь.

– Значит, на своём стоишь… – протянул архиерей. – Меняешь одну жизнь на десятки, а то и сотни?

– К чему вы клоните?

Впервые за этот разговор удивление Радима стало искренним. Он правда не понимал, но чувствовал затаённую угрозу с самого начала разговора.

– Я говорю о твоих воспитанниках: сиротах, коих держишь ты при монастыре. Давно уж пора им за меч взяться и в Охотники пойти. Один ты им выбор оставляешь, даже самым малым.

Радим молчал, долго глядя в пол, пытаясь взвесить упавшие на голову слова и прочесть все заложенные в них смыслы. Самым младшим из его детей и десяти не было. Хоть и надлежало им, едва научатся держать меч, отправиться сражаться с нечистью, Радим часто тянул до последнего, старался обучить их как следует, не одному лишь ратному делу, а главное – позволить каждому окрепнуть. Многие оставались потом при монастыре послушниками или становились свещенниками. Всегда у них был выбор, у каждого попавшего к нему мальчика – как и у всех сирот, воспитанных при монастырях Радей. Вера или меч: служение Единому Богу в тылу или на передовой. Неужто Родион хотел отнять у них это право?

А всё же чаша его внутренних весов не пошатнулась, устояла. Радим покачал головой и дал ответ:

– Не по карману мне такой обмен. Лишь тот цену жизни знает, кому она принадлежит. И лишь он один вправе её уплатить.

– Значит, нет, – верно понял Родион. – Не передать словами, как мне жаль.

– Жаль? – Душа Радима задрожала, будто наружу рвалась. – Так коли вам жаль, не совершайте того, в чём после каяться придётся, о чём придётся сожалеть!

– Ты не понимаешь главного. Не видишь, будучи овцой, сколь велика ответственность пастыря. Твоё стадо мало. Моё же – вся Радея.

– Вы говорите о детях! Неужто власть настолько затмила ваш разум, что вы забыли слово божье и заветы его? «Да защитит сильный слабого, ибо слабый не может себя защитить».

Радим сорвался, заметался взгляд по лицам других свещенников, ища у них поддержки. Но те прятали глаза, отворачивались, стыдились самих себя за трусость, а всё одно – молчали. Родион же сощурился, пристально всматриваясь в Радима, будто увидел в нём нечто новое.

– Коли так, как ты говоришь, почему же Бог не остановит меня? Почему не нашлёт Проклятье, дабы покарать за то, что я действую не от имени его?

Родион замолчал, выждал, словно давая возможность поспорить с ним, но сам же и ответил прежде, чем Радим подобрал слова:

– Потому что он на моей стороне. Уведите. Участь его решим позже.

Немые до сих пор свещенники выступили вперёд, окружили Радима. Попытались было взять его за локти, но тот первый шагнул к ним, показывая, что пойдёт по доброй воле. Вздохнув, он сначала опустил голову, сложил ладони в молитве. Но, зашептав, оборвал себя на полуслове. Вскинул взгляд на архиерея и произнёс одними губами, глядя прямо в глаза ему:

– Защити, Боже, праведных и поведи неправедных по пути своему. Освети тьму, обнажая истину. Да избави нас, Боже, от тех, кто исполняет волю твою…

Лицо Родиона исказилось от гнева. Рука его дёрнулась, будто желал он влепить старику пощёчину, но обуздал себя. Не дав ему окончить, он велел замершим, опешившим от такой наглости свещенникам:

– В темницу его. За предательство.

Радима увели, а он и не противился. Оставшись один, Родион ещё раз оглядел полутёмную келью, ища в ней подсказки. Подойдя к столу, он намеревался перебрать каждую грамоту, которую найдёт, но, прежде чем дотронулся хоть до одной, приметил горстку пепла у свечного огарка.

Минувшее

В Бересте задержались всего на пару дней. Скиталец настоял, что подмастерью его нужен не только меч, но и своя лошадь, чтобы учился править ею и в седле держаться. Выбрал всё сам, а ещё приобрёл для него вещи на зиму, обувку и прочий скарб. Пичужка же лелеял и тешил обиду, не разговаривал с ним, если и отвечал вынужденно, то сквозь зубы. Да только Скиталец того словно вовсе не замечал, и в конце концов мальчишка сдался, осознав бессмысленность своих чаяний. Всё одно не избавится от наставника и вину свою тот не признает.

А всё же изменилось в нём что-то в ту ночь, надломилось будто. И не мог он уже смотреть на Скитальца как прежде. Точно нутро его разглядел, сердцевину под толстой корой. Пусть не всю душу, а лишь часть её, а всё одно – не понравилось ему увиденное. Дали б выбор, ушёл бы тогда ещё. Но страх, что пойти некуда и сам он даже на кусок хлеба не заработает, держал подле не хуже цепи. И с каждым новым рассветом, после крепкого сна, всё больше и больше притуплялась злость и обида, уступая место усталому смирению.

На исходе недели, как покинули Берест, завела их дорога в очередное поселение. Случайно ли забрели они в него или наставник знал, что его там ждут, Пичужка не спрашивал, да и всё равно ему было. Но встретили Скитальца там как спасителя. Староста в ноги кланялся, чуть лоб не расшиб, всё о помощи молил: некая тварь лесная повадилась похищать младых девок. Не убивала, но силой сшивала им рты и глаза шерстяной нитью, после чего отпускала. Девки возвращались в село, а всё одно умирали вскоре от жара и загноившихся ран. Притом выходили они из лесу настолько сломленные и больные, что и словечка