Божественные проповеди - Анастасия Князь

Окончив подбирать свой заработок, Алёна заливисто свистнула, и бес поднялся на четыре лапы, возвысившись над ними. Костей под его тушей оказалось куда больше, чем виделось поначалу. Скиталец кивнул на них и спросил как бы между делом:

– Чьи они?

– Свиные, – не поведя бровью молвила Алёна.

Меж домишек, рассыпанных малым селом у стен града, она шагала как барыня по терему: широко расправив плечи и гордо задрав голову. А бес шёл за нею следом, возвышаясь мрачной тенью. Люди косили на них глаза, но никто не смел и слова сказать. Цепенел и бледнел народ при виде звероподобного беса. Даже Скитальца привечали с меньшим ужасом и тревогой. Несмотря на хмурное небо, дождь так и не воротился, но людей заметно поубавилось. Вечерело, темнел горизонт, разливалась за облаками чернильная ночь. Алёна привела их к стоящему на отшибе покосившемуся домишке, отворила незапертую дверь и пригласила внутрь. Беса впустила первым.

– Ты уж извини, баню для тебя топить не стану, – обратилась Алёна к Скитальцу.

– Обойдусь, – не обиделся тот.

Он предложил наколоть дров для печи, и Алёна согласилась. Пичужку же прибрала себе, чтобы помог по хозяйству: ещё утром поставила она подниматься тесто, а теперь хотела раскатать его и запечь. Потому посадила мальчика за стол, вручила скалку, а сама занялась начинкой: нарезала яблоки и щавель, подавила их да капусту, выжимая сок, – потом села лепить пирожки. Ласковая, с мягкой улыбкой и нежным взором, Алёна располагала к себе. Она легко увлекла Пичужку в разговор: о себе рассказывала да о нём расспрашивала. Правда, отвечал малец неохотно, больше сам спрашивал и с интересом слушал.

– А он правда брат ваш? – кивнул Пичужка на беса, тут же робея от своей наглости.

Алёна рассмеялась, находя умилительной его стыдливость. С лукавой улыбкой наклонилась ближе, словно готовилась поведать некую тайну.

– Правда. Младшенький. Богом клянусь, что не вру.

– Которым богом?

– Как которым? – удивилась Алёна. – Единым Богом, конечно же. А ты знаешь других богов?

Пичужка покосился за окно, где стучал топором его наставник.

– Он говорит, раньше в Радее другим богам поклонялись.

– А-а-а, – протянула она с пониманием, но взгляд её стал мрачнее и жёстче. – Ему уж видней, какой бог его покарал да за какие грехи. Да только я одного бога знаю, который с рожденья меня бережёт. Ему верна и других знать не желаю.

– А брата вашего тоже он покарал?

Алёна склонила набок голову, уронила испачканные мукой ладони на колени, с тоскливой, сочувствующей улыбкой ответила ему:

– Ваня плохим человеком был. Бес из него лучше вышел.

Пичужка подивился до глубины души.

– И вам его не жалко?

Сочувствие его было совершенно искренним, но Алёну отчего-то расстроило.

– Жалко. Но себя жальче. Ты не бойся, я его не брошу. Моя это ноша, мне её и нести.

– Но вы же человек, верно?

– Верно.

– Значит, могут люди и проклятые вместе жить? Без войны и резни? Как друзья и соратники? Их ведь не обязательно убивать, верно? Вот вы же с ним нашли общий язык. Значит, и с другими можно?

Пичужка говорил с запалом, а перед глазами стояло заплаканное, испуганное лицо Ясны перед самой смертью. Раньше не приходило ему в голову, что мог быть другой путь, иное решение беды. Но теперь сидела перед ним Алёна, которая не бросила родного брата после обращения. Бес её устроился в другом конце комнаты, занял собой чуть ли не треть избы, но сопел, как пёс, уронив голову на руки и задремав со скуки. Аегко было поверить в сей миг, что он безобиден и мир между людьми и нечистью возможен. Но отчего же Алёна смотрела на него с таким сочувствием, как на блаженного?

– Может, и могут, – начала она. – Да непросто это. Не каждый человек справится, да и не каждый проклятый захочет. От злобы ведь они такими стали, от помыслов дурных. Думаешь, добротой да любовью можно злобу исцелить?

– У вас же получилось!

Алёна улыбнулась горько.

– Получилось бы, так он обратно б человеком стал. Да только не был он никогда человеком.

В избу вошёл Скиталец с охапкой дров в руках. Разувшись, сразу направился к печи, начал закладывать её да растапливать. В разговор не вмешивался, и Алёна продолжила, кивнув на него:

– Изнутри это должно идти, а не только снаружи. Вот он такой, потому что хочет таким быть. И готов усилия к тому приложить. А этого, поверь, не каждый хочет.

– Но те, кто захочет, они ведь могут среди людей жить? – спросил Пичужка, не желая отпускать надежду.

– Как знать. Эй ты! – окликнула она Скитальца. – Хочешь среди людей жить?

Тот покачал головой, и Алёна ухмыльнулась.

– Вот тебе и ответ, соколик.

Разгорелась печь, напиталась теплом огня, отправились пирожки на противень. Пока сгущалась за окном тьма, изба наполнялась рыжим светом лучины, кухонным жаром печи, запахами съестного, неспешными и приглушёнными разговорами о быте. И казалось Пичужке: он вновь очутился дома, подле матушки, трудящейся над пряжей. Да только неясная тревога теснила грудь, сжала сердце холодными когтями и не отпускала. Терзало ощущение, что всё это неправильно, не должно быть так. Некая изощрённая дикость сочилась, как сквозь трещины в узорчатом орнаменте. Будто в любой момент кто-то мог сорваться и вцепиться другому в глотку. И сопящий на полу бес служил тому мрачным напоминанием.

Алёна готовила на радость дивно и не жалела угощений для гостей. Пичужка уплетал горячие щи и дымящиеся пирожки, как на княжеском пиру. Скиталец, по обыкновению, к еде не притронулся. Следил за бесом краем глаза да слушал чужой разговор, лишь изредка вставляя слово. Доев свою порцию щей, Алёна собрала со стола мясные объедки, достала из-за печи ведро, полное обглоданных костей, сбросила всё в него и поставила перед братом. Только тогда бес очнулся, встал на лапы, запустил морду в ведро и захрустел костями, как хворостом. Пичужка поёжился от этого звука, легко представив, как эти же челюсти переламывают и перемалывают его тонкие косточки, рвут, как сочную траву, мясо и жилы.

– Так ты расскажешь, что с братом твоим стало, аль нет?

Алёна наморщила нос, раздражённо смахнула тяжёлую, упавшую на грудь косу за спину, всем видом выражая недовольство вопросом, что задал ей Скиталец.

– А что тут рассказывать? Сам, поди, знаешь, как бесами становятся. Пил он, много. Отец наш тоже пригубить любил, оттого и помер, а пока живой был, сажал его рядом с собой и тоже наливал, одному ведь скучно. Сколько мать ни ругалась, всё без толку. Так и повелось… Пока я с ними