Божественные проповеди - Анастасия Князь

схожий лицом, но усыпанный веснушками. Пичужка не дал бы ему и семнадцати лет. Юноша смотрел на Скитальца не столько с удивлением, сколько с затаённым страхом и неприязнью. Хмурил брови и опасливо поглядывал то на него, то на отца, явно желая поскорее убраться отсюда. Точно так же смотрела и прибывшая с ними свита.

Пичужка же затаил дыхание, боясь шелохнуться. Он узнал орнамент, вышитый на кафтанах мужчины и юноши: золотых орлов в лучах полуденного солнца. Лишь кровным родичам Велеслава дозволялось носить одеяния с такими орлами, а значит, сам князь Мирослав с сыном встретились им на краю леса.

При встрече с князем надлежало не просто поклониться, а пасть ниц, иначе могли и головы лишить. Но когда Пичужка начал подниматься с земли, Скиталец удержал его за плечо, силой усадил обратно.

– Не ожидал такой встречи, – первым заговорил Мирослав: миролюбиво, как с давним другом. – Неужто нежить в лесах здешних завелась?

– Не беспокойтесь, княже, – дал Скиталец ответ. – От самого Со́сена путь держим и лишь одну тварь встретили. Да и ту упокоил.

– Князю надлежит в ноги кланяться! – потребовал вдруг молчавший до сих пор юноша.

Пичужка глянул на него и удивился: княжича всего трясло от негодования и гнева. Скиталец смерил его взглядом, но не шелохнулся. А князь поднял ладонь перед сыном, веля тому замолчать:

– Нет. Не нужно, Радислав. Это мне ему должно в ноги кланяться.

Князь усмехнулся с горечью, а у княжича сделался такой оскорблённый вид, будто он при всех получил от отца пощёчину. Пичужка же весь сжался: всё сильней и сильней ощущал он себя не в своей шкуре. Скитальца сам князь отмечает, на равных с ним говорит, и тот хочет, чтобы он занял его место? Да куда ему, сироте деревенскому, до такого?..

– Куда путь держите? – спросил Мирослав.

– В Берест. К кузнечных дел мастеру, сталь новая нужна.

– Хороший, видать, мастер.

– Так и мне не каждая сталь сгодится.

Князь кивнул понимающе. Помолчал, смерив их задумчивым взглядом, и приказал:

– Дайте им провизии в дорогу, чтоб до города хватило. Каждому.

– Благодарствую, князь. – И лишь теперь Скиталец чуть склонил голову.

Распоряжение исполнили немедля: выделили им сыра, конины, крупы для лошадей, всё из личных запасов самого князя, которые он с собой на охоту взял. Однако взглянуть на Скитальца или же заговорить с ним они боялись, всё передавали через замотанного в бинты мальчишку, что при нём был. Пичужка же всех благодарил и каждому старался кланяться, хотя бы кивком. И только княжич Радислав так и не подошёл к ним, глядел издали с обидой и неприязнью. Вновь оседлали коней, вернули разбежавшихся собак. Мирослав распрощался в низком поклоне и ускакал прочь, пустив псов по новому следу. Как только затихли вдали и стук копыт, и голоса, и лай, Скиталец сказал мальчишке:

– Чернь меня презирает и боится. А князья в ноги кланяются. И кто из них прав? У кого ума больше?

Пичужка не знал ответа, потому о другом спросил:

– А почему вы им не кланяетесь и мне не дали?

– Я пред Велеславом головы не склонил, а пред ними и подавно не стану. И они это знают. Знают, что я был до них и останусь после, так пусть не забывают о том. Помнят пусть, что они для меня – лишь одни из многих в веренице князей и царей. Твой поклон для них должен стать милостью, которую ещё заслужить нужно. Не дай им забыть, что ты без них обойдёшься, а они без тебя – нет.

– А ежели разозлятся? И велят голову с плеч? Скиталец хмыкнул.

– Ну, пусть попробуют. Дураки всегда найдутся. Зато по их ответу на твою дерзость сразу ясно станет, кто умён и сам знает, чем ты занимаешься и зачем людям нужен, а в ком гордость громче здравого смысла звенит. Ко вторым и подход иной будет, и разговор другой и о другом.

– А голова?.. – переспросил Пичужка боязливо, не улавливая и половины сути.

– Не дай им забыть, кто ты, и смерти твоей они будут страшиться больше, чем тебя.

С разговора того три дня минуло, прежде чем выехали они на торговую дорогу. Дальше путь по ней держали, и уже к утру показались вдали заветные городские стены. Пичужка аж в седле заёрзал, не находя себе места от предвкушения.

Он многое слышал о Бересте прежде как о самом красивом и одном из старейших городов Радей. Построенный ещё до Чёрного Солнца в излучине широкой реки, он и по сей день продолжал расти и шириться, словно откормленный зверь. В прежние времена великий град окружали густые леса, но в нынешние почти все их срубили да выжгли, осыпав предместья деревнями и сёлами, как поля зерном. Но не урожаями был славен Берест, а диковинным зодчеством: резьбой в орнаментах и расписной берестой почти у каждого дома. От этой дивной цветной росписи, когда на светлом дереве изображали изумрудную листву, рубиновые ягоды, бронзовых соловьёв да золотую рожь, и получил город своё название.

Сюда, в центр торговли, стекались ремесленники со всей Радей: прихвастнуть умениями, обменяться опытом, себя показать да на других посмотреть. Не сыскать было мастеров лучше, чем здесь. Пичужке, который наслушался рассказов об этом городе, он чудился ярким, красочным и ярмарочно-шумным. Город – жар-птица среди серых тетеревов или же бойкий юноша в расцвете лет, хвастающийся своей красой.

Но на деле всё оказалось совсем иначе. Осень к тому дню сковала небо мутной слюдой, и с самого утра стояла мелкая морось. Она не мешала в дороге и почти не ощущалась кожей, но холодила воздух и напитывала его туманом, урезая даль и скрадывая цвета. И когда они вошли в ворота, Берест предстал перед Пичужкой не красочным и шумным, а тихим и хмурным, будто его дым окутал. Не такой уж и яркой оказалась роспись, не такими уж и бойкими люди, и ярмарочный запах выпечки не летал в воздухе. Да, для мальчика из села, который впервые побывал в большом городе, всё здесь казалось чудным, только Берест в его голове из бойкого весёлого юноши превратился в грозного, угрюмого старика. Выцветший, заросший сухими пнями лес – вот каким он предстал для него.

Несмотря на непогоду, людей на дорогах, в воротах и на главных улицах всё равно было не счесть. Они толпились, пихались, ругались, спорили о чём-то, договаривались и никуда не спешили, несмотря на морось и холодный ветер. Прятали лица в воротниках да шалях и занимались каждый своим делом. Как и сам город, люди в