Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Я хочу быть как вы. Стать проклятым, обрести силу и помогать им.

– В жизни не слышал большей чуши.

Голос Морена дрожал от гнева, и Ирис воззрился на него с удивлением.

– Почему?! Они не хотят людям вредить!

– Ты всего пару тварей встретил, да и те исключение скорей. Не забывай, что волколак, который жену задрал, одной крови с ними и одного племени. Или ты тогда испугаться не успел?

– Ну и что? – упрямился Ирис. – У вас тоже кровь проклятая, а мне помогаете!

– Я – другое.

– Так, может, и они – другое? Каждый из них – другое.

Морен попытался уйти со двора и продолжить путь, чтоб прекратить бессмысленный спор. Но Ирис встал перед ним, загораживая дорогу. Твёрдая сталь звучала в его голосе, и праведным огнём горели глаза.

– Я до вас проклятых не встречал. И зла от людей больше видел. Не от нечисти меня всю жизнь прятали. Не они отца и мать моих убили, чтоб сестру силой забрать!

– А проклятые, по-твоему, кто? – Морен глянул на него в упор. – Все они когда-то людьми были. Отличие лишь в том, что проклятый уже переступил черту. И назад дороги нет.

– Но вы же не такой! – с отчаянием воскликнул Ирис. – Почему вы себя и их не равняете?

– Потому что я знаю, чего мне это стоит – сохранять в себе человека. Не каждый такую цену уплатить готов. И поверь мне, ты – не готов.

Минувшее

Дальнейший их путь оказался долог – несколько недель провели в дороге, минуя поселения: всё полей да лесных тропок держались. Еду добывали своими силами: Скиталец учил Пичужку охотиться, силки ставить, ягоды и коренья искать. Говорил, что не всегда люд под боком будет, да и лучше на себя, чем на чужую доброту полагаться.

– Не каждый тебе помочь захочет. Это сейчас, покуда мелкий, жалеют, а после перестанут, – говаривал он.

А Пичужка всё думал, поминая наставления отца Вадима, что люди добротой на доброту отвечают. И ежели со светлыми помыслами к ним прийти, то и они в ответ зла причинять не станут. Но Скиталец на озвученные им доводы только хмыкнул:

– Малой ещё, потом поймёшь. Не будь в людях столько зла, проклятые давно б перевелись. Покуда они по земле ходят, знай, что и злоба людская не искоренилась ещё. Ну или дурость. Всё одно, вреда одинаково много.

Пичужка правда многого не понимал в свои одиннадцать лет, хоть и искренне старался. Но матушка его одному учила, отец Радим – другому, хоть и во многом схожему, Скиталец же – совсем иному. Речи его шли вразрез с церковным учением и самим словом божьим, а когда Пичужка набрался смелости и спросил о том, Скиталец рассмеялся ему в лицо:

– Бог? Этот-то? Не смеши меня.

– Вы не верите в Единого Бога? – подивился Пичужка.

Скиталец усмехнулся.

– Верил когда-то. Но я видел, как ушли старые боги и пришёл новый бог. Видел, как свергли одних и воздвигли другого. Я не верю ни тем ни другим.

Сказанное им глубоко поразило мальчишку, привыкшего полагаться на Бога всю свою сознательную жизнь. Отречься от него казалось чем-то страшным, неправильным: будто обречь самого себя на горькое одиночество. На кого ещё, как не на Бога, мог положиться человек? Но когда озвучил Пичужка эти мысли, Скиталец ответил ещё более едко:

– Нечисть изводят железо и соль да меч в крепкой руке, а не молитва на устах. На себя полагаться надо, а не на богов.

– А… как вы утратили веру?

– Так же как и все: пришла беда, и Бог не помог мне.

Он скосил глаза на Пичужку, словно ждал, какое впечатление произведут его слова. Но тот принял его признание близко к сердцу и ушёл глубоко в себя. Тогда Скиталец вздохнул и добавил устало:

– Меня растили при других богах, парень. Им никогда не было дела до моей или чьей-либо ещё доли. Единый Бог предлагает иное, вот люди и купились на обещанную им любовь. Но на мои молитвы он никогда не отвечал. Быть может, поэтому в Старых богов мне было легче верить.

– А сейчас?

– Сейчас? Нет уж сейчас ни тех ни других. Молчат боги, а может, и всегда молчали. Люди говорят за них, выдавая свою правду за истину. Когда названные богами мрут от твоей руки, перестаёшь верить в их силу. Однажды ты поймёшь, о чём я говорю.

За такими вот разговорами и коротали время в пути да вечера перед костром, прежде чем ко сну уйти. Угасло лето, наступила осень, и стало холодать. Первый снег рано выпал, припорошил ещё не истлевшую листву. В одно такое промозглое утро, пока Пичужка грел на огне вчерашнюю похлёбку к завтраку, сквозь лес эхом разнёсся собачий лай. Мальчик вскинулся, заозирался, но Скиталец остался спокоен. Прислушался к вою да брёху и молвил:

– Не бойся. Это охотничьи псы. Князь охотится. Ты не кролик, можешь не прятаться.

Следом за лаем раздался топот копыт, послышался гул голосов. Псы первыми выскочили к ним на опушку: тонкие, поджарые, с вытянутыми мордами, – Пичужка никогда прежде таких дивных зверей не видывал. Стая замерла пред ними полукругом, ощерилась, выставила клыки, вздыбила холки. Казалось, вот-вот кинутся, уже и рычать начали. Пичужка оцепенел от страха, дышать боялся. Но Скиталец сидел под деревом как ни в чём не бывало. Глянул одному из псов в глаза, приспустил маску, оголил собственную пасть. Оскалился, рявкнул, и собаки заскулили, припали к земле, поджав хвосты, и их как ветром сдуло.

Скиталец натянул маску обратно.

– Не люблю собак. Трусливые твари.

Топот копыт стал громче, затрещали ветки, и на опушку из чащи выскочил статный белый конь, на котором восседал мужчина в красном кафтане, расшитом золотым орнаментом. Несмотря на яркий и живой взгляд, он был уже немолод: в каштановых волосах, скреплённых очельем на лбу и рассыпанных волнами по плечам, сверкала нитями седина. Такая же угадывалась в короткостриженой округлой бороде. Увидав, кто спугнул его собак, он воззрился на них с удивлением, чуть приоткрыв рот.

Следом за ним выскочили ещё с десяток коней: все высокие, длинноногие, необыкновенной породы – таких не встретишь в сёлах и деревнях. Лошади ярились, нервничали и противились, не слушаясь всадников, которые пытались их унять. И только белый конь, как и наездник его, остался спокойным.

Позади него остановился юноша с такими же густыми каштановыми кудрями до плеч,