Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Давно уж. Ты сколько лет назад обратился?

– Будто я считал, – проворчал домовой, обиженно надувая усы. – После меня дом долго пустовал, один я за ним следил да ухаживал. Потом охотники здесь стали на зимовье оставаться. Затем эти пришли… с год, может, как. Вторую зиму здесь встретили.

– Говоришь, деревня тут рядом? Покажешь дорогу?

– Сосновка, да, – подтвердил домовой. – Дорогу не покажу, но направление укажу. Недолго тут, коли утром выйдете, дотемна будете. Фаддей, ежели туда ходил, летом одним днём ворочался.

– А вам тут не одиноко? – поинтересовался Ирис. – Могли бы с нами пойти.

Кузьма взглянул на него с удивлением, будто только сейчас увидел.

– Мне-то? В моём доме?! Вот ещё… – Помолчал, зыркая недобро, но добавил тише: – На душе всегда радостней, когда тепло да уют и говор людской под боком. Я, может, и не разговаривал с ними, а всё ж чужую речь да воркования люблю слушать.

– Так почему не воротитесь в Сосновку? – настаивал Ирис. – Вы разве не оттуда? Нашли бы там пустой дом или к другой какой семье подселились бы…

Домовой уставился на него с возмущением и обидой, так что Ирис весь сжался с виноватым видом. Морен едва сдержал смех и пояснил:

– Он не может. Домовой привязан к дому. Врос в него телом, как дерево корнями. Захочет – и то не уйдёт, разве что на тот свет.

– Не дождёшься, – фыркнул домовой. – Я ещё вас переживу.

– Да и что ему делать среди людей? – продолжал Морен уже серьёзнее. – Неспроста он опасался, что я дом сожгу. Домовые к людям не со зла тянутся, им вполне хватает той пищи, что они со стола да из погреба подворовывают. Но люди их всё равно боятся. И, обнаружив домового в своём доме, предпочитают тот сжечь. Иначе от домового не избавиться.

– А я ещё пожить хочу, – буркнул Кузьма. – Ты уж не жги дом, а? – обратился он к Морену. – Авось ещё кто подселится.

– Не сожгу, не бойся. Я не убиваю проклятых, которые не вредят людям.

Кузьма закивал довольно, приподнял усы в улыбке.

– Хороший ты, не то что некоторые.

– Да и с нашей стороны было бы невежливо, – добавил Морен с лукавой усмешкой, коей так и лучились глаза, – вредить хозяину, что нас принял и обогрел.

Кузьма так и зарделся, словно девица.

– Да что уж, – махнул он рукой смущённо. – Нам, своим, вместе держаться надо и помогать друг другу, коль уж одной крови.

Морен с трудом удержал лицо, так сильно покоробило его сказанное. Задело за живое, садануло по застарелой ране то, что домовой причисляет его к своим. Но он промолчал, не стал обижать радушного хозяина.

В путь выдвинулись с первыми рассветными лучами: после снежной ночи облака расступились, и весеннее солнце вновь засияло на голубом небе, пробудив ото сна самых ранних птиц. Кузьма позволил забрать из дому всю провизию, какую могли унести, и тёплые вещи, что пришлись Ирису впору. Укутавшись в зипун, он спрятал волосы под шалью и вновь стал похож на девушку. А уж когда опускал очи долу, и вовсе было не отличить.

К дороге вышли ещё до полудня, но Морен не позволил ступить на неё – повёл вдоль. Сказал, что в чаще звуки разносятся на славу и всадников они услышат ещё издали, а от пеших уж как-нибудь отобьются. Зато в густом лесу легче будет схорониться и следы на снегу не так бросаются в глаза. Кузьма велел пройти по дороге на запад до первой развилки, а там повернуть. Скрылось за облаками солнце, утихли разбушевавшиеся поутру птицы, вновь окутала лес тишина. Лишь снег хрустел под ногами, да редкий ветер колыхал еловые ветви. Оттого лошадиное ржание и голос донеслись до них ещё издали.

Морен напряг слух, понял вскоре, что всадник приближается к ним, и за шиворот потащил Ириса глубже в чащу. Найдя ель погуще, спрятал его в корнях, схоронился сам. Затих, ожидая, когда одинокий – судя по эху – конный проедет мимо. Но когда звуки стали ближе, Морен заподозрил неладное. И наконец узнал свой собственный говор.

– Пошла, пошла! – повторял кто-то его же голосом, на его же манер.

Морен усмехнулся, взглянул на испуганного Ириса. Смело вышел из укрытия на дорогу, по которой брёл одинокий серый конь, отвечающий на понукание недовольным ржанием. А на крупе его сидел Куцик, который и подгонял потерянного.

– Пошла, пошла!

Морен подбежал к нему, готовый рассмеяться от счастья – грудь так и распирало. Поддавшись порыву, он схватил птицу в ладони, поднял над головой и воскликнул:

– Куцик, чудная ты птица!

Притянул к себе и поцеловал в макушку. Отпустил тут же, и Куцик, взъерошенный, опустился к нему на плечо, выражая напускное недовольство.

– Пошла, пошла, – повторил птиц тише, втягивая голову и пуша перья.

– Он что, от самого Камыша её гнал? – подивился подошедший Ирис.

– Похоже на то. Сообразил же, – выдохнул Морен, всё ещё не пришедший в себя от радости и восторга.

Он оглядел дорогу справа и слева, выхватил из поясных сумок дольку подсушенного яблока, повёл ею перед мордой коня. Тот потянулся за лакомством и позволил увести себя в чащу. Ни седла, ни уздечки на нём не было, но Морен считал это меньшей из бед. Когда дорога оказалась достаточно позади, чтобы ветви елей скрыли их от глаз, Морен отдал коню угощение, придержал его за морду и велел Ирису:

– Взбирайся. Без седла далеко не уедешь, но всё же дальше, чем на своих двоих.

– А как без стремени? – переспросил растерянный Ирис. – Я и с седлом-то не умею.

– Завались грудью и подтянись до живота, потом ногу перекинешь. А я придержу пока, чтоб на месте стоял.

Ирис попробовал сделать как велели. Тэнгрийский жеребец был высоким, но и Ирис ростом перегнал сверстников, поэтому подпрыгнул и навалился на него без проблем. Даже подтянуться смог, а вот дальше неуклюже и несмело попытался развернуться, чтоб ноги закинуть, но едва не соскользнул обратно в снег. Морен успел поймать и придержал, пока Ирис не сел окончательно. Конь при этом шагнул вперёд, и юный наездник, испугавшись, вцепился в гриву изо всех сил. Когда оба успокоились, Морен достал ещё угощение и, поманив коня, повёл вдоль дороги. Иногда подзывал свистом, и тот послушно бежал за хозяином.

– Красивая… – выдохнул Ирис, когда немного попривык к высоте и перестал бояться. – Я таких коней прежде не видел. А имя есть?

– Нет имени.

– Почему? – удивился он.

– Они мрут чаще, чем мне бы того хотелось.

Ирис помолчал немного, осмысливая жуткую правду, затем спросил:

– А могу