Божественные проповеди - Анастасия Князь

Женщина, к его ужасу, была ещё жива. Сухие губы чуть шевелились, грудь вздымалась, а полные слёз глаза, широко распахнутые, следили за ним. Морен подошёл к ней, снял перчатку и прижал ладонь к остывающей щеке, окинул взглядом тело. Развороченное ниже рёбер нутро, поеденные кишки и внутренности – казалось чудом, что она ещё дышала. Но ни один лекарь не был в силах исцелить такое.

Подняв голову, Морен встретился глазами с Ирисом, замершим на пороге. Весь его вид говорил о том, что он готов разрыдаться от ужаса. Немногое удавалось разобрать в потёмках, но взгляд его приковался к несчастной женщине, точнее, к её лицу – ниже он боялся смотреть.

– Что с ней теперь будет? – спросил он сипло.

– А сам как думаешь? – с тяжёлым сердцем ответил Морен. – Ни один лекарь здесь не поможет. Либо мы убьём, либо сама умрёт, только в муках.

– То есть как мы?..

– Выйди, – приказал Морен.

– Неужели совсем ничего нельзя сделать?! – возмутился вдруг Ирис.

– Я слушаю. Что ты предлагаешь?

Но Ирис молчал, хотя по глазам было видно, как лихорадочно сменяются мысли в его голове. Морен выждал немного и повторил настойчивее:

– Выйди. Не тяни время.

Ирис взглянул на него с обидой, но не ослушался. Вышел и сел на крыльцо, как можно дальше от тела волколака. А Морен встретился глазами с умирающей. Не было в них обиды или осуждения – одно лишь понимание да смирение. Едва-едва, истратив остатки сил, кивнула она ему, будто дала разрешение. Морен стиснул зубы, приставил остриё меча к груди – туда, где сердце. Женщина устремила взгляд в потолок. Но пока Морен решался, пытаясь преодолеть себя и надавить на рукоять, несчастная испустила дух. Последнюю милость оказала ему, избавив от тяжкого греха. От сердца отлегло.

Когда Морен вышел из дому, Ирис сидел на крыльце и пытался утереть рукавом не унимающиеся, бегущие по щекам слёзы. Глотал их, тихо икая, и вдруг улыбнулся, завидев его.

– Я всё заплакать не мог. А теперь остановиться не могу, – признался он.

А Морен подумал, что Ирис не по людям этим – незнакомым ему – слёзы льёт, а по себе и родным. Не сумев оплакать их тогда, делал это теперь, жалея себя и кляня свою долю. Сам же Морен не чувствовал горечи – высохло всё внутри, как на пепелище.

– От слёз порой легче становится, – подбодрил он как умел.

А сам силился воскресить в памяти, как оплакивал своих родных и оплакивал ли их вообще, что тогда чувствовал. Но уже и лиц-то их упомнить не мог… Оттого и слова его прозвучали неуклюже как-то.

– Ты всё же убил её? – осведомился Ирис.

– Нет, сама умерла.

– И часто тебе такой выбор приходится делать?

– Чаще, чем мне бы того хотелось.

Морен сел рядом с ним, закрывая собой от его взора мёртвого волколака. К сему часу с неба пошёл мелкий колючий снег, но оттого лишь светлее стало вокруг. Ветер стих, умолк в ночи и чернеющий стволами лес. Дымка снегопада, покойные тёмные ели, серое, как зола, небо… И смерть людей, о которой никто даже не узнает, окромя их двоих.

– Давай её похороним? – предложил вдруг Ирис.

– Куда и как? Вокруг снег, земля промёрзла. Волки всё равно отроют.

– Нет близ Камыша волков, никогда о них не слышал. А в доме наверняка лопата есть. Давай хотя бы в снег? Всё лучше, чем просто так оставлять.

– За сестрой в Липовец, смотрю, уже не торопишься?

Ирис опустил взгляд, тихо молвил:

– Дойдём ли? Пешком, по снегу, без лошади…

Морен тяжко вздохнул. Мысленно он признал правоту парня сразу и спорил скорее по привычке. Какой смысл беспокоиться о мёртвых, когда самим бы таковыми не стать? Но сейчас…

– В доме заночевать сможешь? – спросил он, раздумчиво глядя в пустоту. – Я его осмотрел бегло, и, судя по одёжке – целой и рваной, – это муж с женой были. А значит, не осталось у него живых хозяев.

Ирис кивнул.

Лопата нашлась в пристройке-кладовой. Морен сам отнёс тела в чащу. Близилась весна, так что даже в лесу сугробы лежали неглубокие, но он сумел найти подходящее место, чтобы скрыть мертвецов. Женщину похоронил под деревом, волколака закопал отдельно. Провозился долго, и, хоть холода не чувствовал, пальцы успели онеметь от ветра и едва слушались. К тому часу, когда он воротился, Ирис отыскал лучину в доме, запалил её и растопил очаг.

Из найденных продуктов приготовил похлёбку. Нагрел воду и даже отмыл кровь со стола и пола, насколько смог. Морен не видел, как тот работал и чего ему это стоило, но приметил засохшую кровь под ногтями и бледнющее, пожелтевшее лицо парня.

«Хозяйственный, – отметил про себя Морен, не зная, правда, как к этому относиться. – И не побрезговал ведь. А зайца резать боится».

Морен уселся за скоблёный стол, в который навечно впиталась алая кровь, осмотрел небольшой, хилый домишко да неприхотливый скарб и завёл разговор:

– Ты знаешь, кто здесь жил? Может, слышал о них?

– Нет. – Ирис сел перед ним. Положил было руки на стол, но отдёрнул тут же, опустил голову, словно стыдно ему стало. – Я вообще мало кого в Камыше лично знал. Да и меня мало кто знал, всё больше родителей моих, а меня – как их дочь старшую.

– В сундуках копался?

– Нет, – подивился Ирис. – Только в утвари.

Морен не побрезговал – сам залез в сундук, перебрал вещи. Нашёл тёплый зипун, отдал Ирису.

– Держи. Он хоть и женский, зато впору будет.

– Вы совсем мёртвых не уважаете?

Ирис взглянул на него с укором. Но обновку принял, стянув неохотно плащ Морена, чтобы вернуть ему.

– Им оно уже без надобности. О живых думать нужно, кого ещё можно спасти. Ты пока ещё живой. Ешь и ложись спать. Утром дальше отправимся.

Морен отказался от еды, заночевать решил на лавке у двери, уступив Ирису единственную постель. Смежил веки и задремал тут же. Ирис же, укрытый зипуном, ворочался долго. Перед глазами всё стояло лицо умирающей женщины, которое в дрёме сменилось лицом матери, умоляющей спасти сестру и его самого. Вот только во сне обращалась она не к нему, а к другому. И отчего-то ранили её слова, будто сам он не мог никого защитить, в свои-то пятнадцать лет. Среди жара и огня мать винила его, что он не смог уберечь их, обратив простой сон в кошмар.

Так продолжалось до тех пор, пока Ирис не понял, что задыхается. Дым из сновидений душил его в яви, не давал