Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Привыкай, – сказал он строго. – Это ещё не самое худшее, что может повстречаться.

– Ч-что здесь произошло? – пролепетал Пичужка, зеленея лицом.

Смотреть не хотелось, но и бежать было некуда – сильная рука держала крепко.

– Вот сейчас и будем выяснять.

Скиталец наконец отпустил его и прошёл в глубь дома. Оглядел бегло каждую комнату, ни к чему не притронувшись. Пичужка так и стоял в дверях, оцепенев, и взирал пустыми глазами на ошмётки чьего-то тела. Кажется, то был ребёнок, судя по размеру кисти. Нечто оторвало руку от тела, погрызло и бросило, не дожевав до конца.

Скиталец вернулся и обратился к нему:

– Что ты видишь?

– Ч-что?

– Я говорю: опиши мне, что видишь. Осмотри всё внимательно. Каждую деталь, каждую мелочь. Найди то, что даст нам ответ на вопрос: что здесь произошло?

Пичужку вновь замутило. Стараясь не глядеть на сами тела, он осмотрел стены. Обычный крестьянский дом, небогатого достатка. Не за что зацепиться взору, а от запаха то и дело просыпался спазм, который приходилось давить усилием воли. Он отвернулся к двери, глянул на неё и за порог. И только теперь заметил то, что пропустил, пока они шли к дому.

– Там следы на крыльце. Отпечатки лап? Вроде как грязь или…

– Верно. Что ещё?

Он несмело оглядел комнату ещё раз.

– Кровь невысоко на стенах, – протянул неуверенно. – Брызги мне по грудь.

– Неплохо, – похвалил Скиталец. – Да, брызги совсем невысоко, тварь мелкая. Не с человека ростом, либо на четырёх ногах ходит. Людей не пожрали, а разорвали, значит, не голод, а ярость всему виной. Лютовала тварь. Так только нечисть делает, те, в ком ярость Проклятье и пробудила. А ещё…

Он наклонился и поднял с пола ошмёток детской руки, показал на следы зубов.

– Вот ещё доказательство, что тварь мелкая. Да к тому же неразумная: зубами рвала, не когтями. Руками не привыкла орудовать, не человек это в прошлом.

– Так кто же это?

– Волчий пастырь. Идём.

Пичужка отбежал от кровавого порога как можно дальше, согнулся пополам, боясь, что сейчас опять вытошнит, и жадно глотал ртом воздух. За пределами дома стало на порядок легче. Когда немного пришёл в себя, Скиталец пнул собачью будку за его спиной, привлекая внимание.

– Не только люди становятся проклятыми, – объяснил он. – Чем ближе зверь к человеку, тем больше у него шансов обратиться. Словно у нас они дурному учатся. Если много и с особым смаком избивать своего пса, рано или поздно он озлобится и обратится. Забавно, но если всю жизнь колотить бабу, она на тебя даже не вякнет, а вот пёс и загрызть может. И кто в таком случае умнее будет?

Злая насмешка в голосе Скитальца покоробила, но спорить со старшими Пичужка не привык.

– А почему тогда пастырь, да ещё и волчий?

– Обратившись, эти твари подчиняют себе волков или местных псов, а то и всех разом, до кого дотянутся.

Не знаю, как они это делают, может, те за ними следуют, как за вожаком, из страха, но один чёрт. Когда проклятый собирает вокруг себя свору, он становится волчьим пастырем. А такие куда опаснее, ибо это уже не один обезумевший пёс, а целая стая. Волков, собак, а всё одно.

– И… что нам делать?

– На охоту пойдём. Выслеживать его придётся. Раз этот всю семью задрал, даже детей не пожалел, то теперь и на остальных нападать станет. Всему людскому роду мстить будет. Нельзя его в живых оставлять.

Из села выехали в тот же час. Шли по следам да по слухам: в какой стороне в последний раз волчий вой в ночи слышали. Всё указывало на лес, что широкой полосой растянулся меж двух деревень. Туда они и отправились.

До самой темени по чащобе бродили, а там и вовсе ударил неслыханный по силе ливень. Пичужка в мгновение ока до нитки продрог, но Скиталец сказал, что всё это – не повод отменять охоту. Мол, так лучше даже: дождь не даст тварям учуять их запах, поможет подобраться ближе. Да и не высунется обычный зверь из укрытия в непогоду, а значит, если им попадётся кто, то точно из стаи пастыря. Самого же Скитальца не смущали ни грязь, ни скользкая трава, ни таящиеся в тенях камни да корни – он уже не крался, а шёл напролом, торопился, покуда дождь не смыл следы лап. А Пичужка вёл за ним в поводу послушного Бурку. Лес редок был, потому поначалу ехали верхом, а после не видели смысла коня без пригляда оставлять. Именно из-за дождя их и поймали в западню – Бурка не почуял опасность, пока та не кинулась на них из-под навеса тёмной, низко растущей кроны.

Пастырь к тому часу уже целую свору собрал из местных волков и бродячих псов, оставшихся без хозяина. В мгновение ока их окружили лающие, рычащие и скалящие пасти твари, обезумевшие то ли от голода, то ли от страха перед проклятым вожаком. Не щадя себя они кидались на коня, клацали клыками у его ног и живота, за что получали копытами в морды. Вереща от ужаса, Бурка вставал на дыбы, лягался и отбивался. Пичужка не знал, куда себя деть. Никогда в жизни он не испытывал такого страха и попросту оцепенел. Лишь когда Скиталец рванул его себе за спину и оттащил подальше от коня, с него спала оторопь. И тут же вновь окатил ужас, когда осознал он, что затоптать или загрызть могли и его. Воздух будто загустел от бьющего по ушам визга, скулежа, рычания. Но вокруг – только псы и волки.

Тогда это чудовище впервые сорвало маску.

Не обманули ни предания, ни тёмные сказки о нём: не было лица за тёмной тканью. Человечьи – по форме, но не цвету – глаза, привычная людям горбинка носа. Но всё, что ниже, – звериная пасть. Пока Скиталец держал рот закрытым, тот походил на рваную рану, тянущуюся от виска до виска, словно щёки разрезали от уголков рта вверх. Из-за дряблых краёв проглядывали острые кончики клыков. Губ то ли вовсе не было, то ли оказались они тоньше нити. Массивная нижняя челюсть выпирала, и чудилось, что она длиннее, чем должна быть у человека. Но затем Скиталец распахнул её, и кожа на щеках растянулась. Пасть удлинилась, челюсти с хрустом выступили вперёд, и нижняя упала настолько, что проклятый легко сумел