Божественные проповеди - Анастасия Князь

У Пичужки его слова в голове не укладывались. Разве их не пустили в дом потому только, что дождь на дворе, а им ночлег нужен? Никаких денег Скиталец не предлагал, дверь пред ними не закрыли. О какой выгоде он твердил?

– Я не понимаю. Вы же людям помогаете…

– Малой ещё, потом поймёшь.

Он ступил в конюшню, и лошади тут же зашлись нервным ржанием. Пока Скиталец вышагивал меж стойлами, животные перебирали копытами, дёргали головами, а иногда и метались в денниках, пятились от него.

– Не нравится им запах мой, – объяснил Скиталец. – И это дождь ещё сбил. Зашёл сухим бы, совсем б с ума сошли. Всех проклятых дичатся, умные звери. Нам нужна та, что посмелее.

– Мне-то это зачем? – спросил Пичужка устало, всё ещё не понимая, для чего вытащили его из тепла.

Глаза слипались, свинцом налились веки и едва слушались.

– Чтоб она тебя не сбросила, когда проклятый рядом окажется. Нервничать всё равно будет, но хоть не обезумеет от страха. Если меня рядом нет, достаточно отрубленной лапы, головы, другого куска со шкурой. От шкуры несёт сильнее всего. Но если в чёрной крови измажешься – тоже сойдёт.

Пичужка вслушивался усилием воли, мотал на ус, хотя уставший разум и противился. Скиталец же обошёл конюшню и наконец нашёл единственного спокойного скакуна в дальнем стойле. Серая кобыла при виде него отступила, оскалила зубы, но и только. Он протянул к ней руку в окровавленной перчатке, давая привыкнуть к запаху. В сам денник заходить не стал. Лошадь ударила копытом, взмахнула нервно хвостом, но не попятилась даже, и Скиталец удовлетворённо хмыкнул.

– Эту возьмём.

– Вы её так заберёте?

– Ты что, меня за разбойника держишь? Я убийца, а не вор. И на чужой беде наживаться не стану. Добрый конь денег стоит, я ему заплачу.

– Но вы же сказали, денег нет, – удивился Пичужка.

– Идём.

Они вернулись в дом; хозяин и хозяйка ждали их с тревогой на лицах. То ли пытаясь унять оную, то ли надеясь задобрить, женщина поставила перед Пичужкой миску с пирогами, ласково предложила поесть и отогреться всё же. Налила киселя горячего каждому из гостей. Скиталец к еде не притронулся, сразу о деле заговорил:

– Мне нужна серая кобыла, которая в дальнем стойле.

– Сказал же, не продам, – замотал головой мужик. – Сходите поутру к барину, поговорите с ним.

– Нет у меня времени до утра, и с барином твоим я дел иметь не желаю. – Речь Скитальца стала резкой, тон грубым, голос громким. – А тебе я предлагаю получить больше, чем лошадь эта стоит, и, может, даже больше, чем жалованье твоё. Согласен?

– Ну…

– Хватит мычать. О детках своих подумай, коли есть они. А коли нет, так о жене, покуда жива ещё.

Хозяин бросил взгляд на хозяйку, та отчего-то побелела. Пичужка даже есть перестал, так и замер, не донеся пирожок до рта. Видел и, как дикий зверь, чувствовал исходящий от людей страх. Понять его не мог, но отзывалась внутри тревога на тревогу, словно зараза. А Скиталец достал из сумы бумагу и грифельный уголёк. Разложил на столе да легко и бегло исписал почти весь лист, протянул тот хозяину.

– Староста села соседнего, которое Витемки, должен мне денег за убийство пса. Тот нечистью стал, семью задрал, свору собрал, а я порешил его. Покажешь старосте эту грамоту, так он мои кровные тебе отдаст. Часть себе заберёшь, часть барину за кобылу вернёшь. Но коли трусишь, можешь грамоту барину отдать, он сам по ней денег и получит.

– Помилуйте! – воскликнул хозяин. – Да это же грабёж! Я прочесть её не могу, знать не знаю, что там написано! Быть может, вы обманываете! Да и с каких пор за псину дикую платят столько, сколько лошадь молодая стоит?!

– Сказал же, там не просто пёс, а пастырь был – проклятый, что стаю окрестных сук и кобелей, да ещё и волков вокруг себя собрал. – Голос его дрожал от раздражения. – Не разобрался бы я с ним, в три седмицы они бы и вашу, и соседские деревни скосили. В грамоте о том написано. Не веришь мне – найди того, кто читать умеет.

Скиталец поднялся и бросил, едва взглянув на Пичужку: – Идём.

Тот не посмел ослушаться: опустив стыдливо очи, вернул надкусанный пирожок в миску, поднялся, вытер руки о штаны и поплёлся за Скитальцем обратно под дождь. Вот только не успел тот и шагу сделать за порог, как хозяин нагнал их в сенях, схватил проклятого за руку:

– Вы не можете вот так!..

Договорить не сумел: Скиталец развернулся резко, схватил его за горло и прижал к стене, оторвав ноги от земли. Хозяйка закричала, вцепившись руками в стол, огляделась да позвала на помощь, будто в доме мог быть кто ещё. Но ежели в ночи кто и прошёл мимо их окна, за дождём всё одно не услышал бы. Хозяин хрипел в стальной хватке, цеплялся за руку, держащую его, царапал ногтями, багровел лицом. А Скиталец смотрел на него кроваво-красными глазами. Пичужка оцепенел от ужаса. Вспомнил Ясну, и взгляд метнулся к поясу проклятого, где висел меч в ножнах. Но Скиталец уже отпустил хозяина, позволил ему рухнуть на пол. Тот схватился за шею, хрипя и кашляя, воззрился на него дикими глазами.

– Барину своему синяки покажешь – не выпорет. Считай, я тебе милость оказал, – только и сказал проклятый, прежде чем уйти за дверь.

Пичужка бросил на хозяев виноватый взгляд и порскнул следом, боясь отстать и прогневать наставника ещё сильнее.

Скиталец сам вывел лошадь из стойла, оседлал её, забрав чужие седло и уздечку, которые нашёл здесь же. Мальца заставил помогать, учил по ходу крепить и затягивать ремни. Тот слушал вполуха и не усвоил науку, о своём думая. Когда Скиталец взобрался в седло и протянул ему руку, он не выдержал и выпалил, поминая наставления отца Радима:

– Неправильно это! Нечестно…

– Честность? Какой толк от честности? – Голос Скитальца дрожал, но Пичужка не мог понять точно, от смеха то иль от раздражения. – Честность не поможет тебе убивать этих тварей, да и жизнь твою лучше не сделает. А вот конь – другое дело.

– Вам их совсем не жаль? – Пичужка глянул на него с укором.

– Жаль. Но себя жальче. Ты тоже себя пожалел, а не их, раз не стал вмешиваться. Своя шкура всегда ближе к телу.

Правда обожгла больно, словно раскалённый хлыст. Опустив глаза, Пичужка молча взобрался в седло и более не спорил с наставником.