Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Это мальчик.

– Тогда Буран. Или Сивка!

Нутро заныло от дурного предчувствия. Морену очень хотелось сказать «нет», но Куцик открыл клюв, повторил голосом парня: «Сивка!» И конь заржал, словно соглашаясь, а Ирис вторил им смехом. А ведь этот жеребец в самом деле был особенным: серый в яблоках, редкой породы, высокий, тонконогий и быстрый – его вручили Морену в благодарность и знак дружбы. Ему и самому всем сердцем хотелось верить, что именно этот конь проживёт дольше остальных. А ещё хотелось хоть как-то порадовать Ириса, смягчить горечь потери. Поэтому, скрепя сердце и глядя перед собой пустыми глазами, Морен ответил:

– Как пожелаешь.

Кузьма не обманул, и указанным путём добрались они до Сосновки ещё засветло. Вот только выходить из-под навеса еловых лап Морен не спешил. Долго всматривался в пышущую жизнью деревню и людей, снующих меж дворов, да в ленту дороги, уходящей вдаль. Но алых плащей Охотников разглядеть не удалось, и он неохотно признался:

– Нам не стоило бы сейчас людям показываться.

– Что же мы теперь, весь путь до Липовца по лесам прятаться будем? – возмутился Ирис.

– Хотелось бы, да не выйдет. До Липовца с месяц пути, а до Каменьграда и того больше.

Вытянувшееся лицо Ириса ясно дало понять, что до сих пор он не осознавал, сколь долгий им предстоит путь. Морен смиренно вздохнул.

– Без седла и уздечки всё одно далеко не уедем. Да и припасы пополнить нужно. Будем надеяться, что Охотники сюда ещё не забрели или проехали мимо.

Он дал Ирису строгий наказ: головы не поднимать, в глаза никому не смотреть, шаль не снимать. Ежели за девку примут – не спорить, да и вообще помалкивать.

Деревня Сосновка, построенная у самой кромки леса, оказалась в меру большой и давно обжитой, но постоялого двора не имела. Когда они вошли в ворота и Морен спросил у проходившей мимо бабы, где бы им остановиться или к кому можно напроситься на ночлег, она указала на дом старосты. Туда и направились.

Глава встретил их в меру радушно. Им оказался низенький мужчина с тёмной от загара кожей и тёмными же волосами, с усталыми запавшими глазами и тяжёлыми морщинами, тянущими лицо вниз. С губ его весь разговор не сходила лёгкая обречённая улыбка. Пригласив гостей в дом, он велел жене накрыть на стол, а детишек отослать к брату на ночь. Ирис подивился такому, но вопросов, благо, задавать не стал. Морен позже ему объяснит, что в некоторых деревнях до сих пор верят, будто Скиталец ворует детей или может проклясть их, если взглянет кровавыми глазами. Староста выслушал обо всех их бедах – Морен наплёл, что конюшня загорелась и животное пришлось спасать, позабыв о вещах, – пообещал к утру раздобыть уздечку и седло. Расспрашивал много: откуда и зачем в их краях, и Морен охотно отвечал, пусть и не всегда правду.

– Сироту в церковь везу. Под Липовцом, знаю, сирот любого пола принимают. Отец её волколаком стал, мать и сестёр задрал. Старшую еле отбил, тогда же и коня едва не потерял. А она вон с горя и не говорит почти, все глаза выплакала.

Последнее он бросил как бы между делом, чтобы оправдать, почему Ирис глаза прячет. Но староста и не заметил, слова Скитальца на веру принял. И даже покивал одобрительно, мол, так и надо, доброе дело делаешь. На вопрос Морена об Охотниках, не видел ли их кто поблизости, помотал головой.

– Давно уж не видел их никто. Город далеко, так они у нас нечасто бывают. Раз в дюжину лет, может, забредут.

Однако не успели ещё опустеть тарелки с ужином, как староста обратился к Скитальцу:

– Просьба у меня к вам есть. Не откажите, считайте, то плата будет за доброту нашу.

– Что за просьба?

– В доме одном тварь завелась. Раньше там Василь с семьёй жил, но как мать его померла, Василь жену с детьми забрал да в Дубрав уехал. А дом остался – хороший, добрый, крепкий. Хотели другие въехать, а там уж эта… поселилась. Сжечь надо бы, да жалко. Хороший дом.

Всё одно думал в Церковь писать, о помощи просить. А тут вас Бог послал. Не откажете в милости? – Глава с надеждой заглянул в глаза Морену. – Выгоните тварь, а?

– Домовой, что ли? – влез в разговор Ирис.

И столько детского любопытства звенело в его голосе, что староста воззрился на него с недоумением. А Морен под столом пнул парня по ноге, мол, молчи лучше, и тот поспешно опустил глаза в тарелку.

– Да мы ж ничего в том не смыслим, – оправдался староста, переведя на Морена потерянный взгляд. – Мож, и домовой. Похоже будто. Так если домовой, что же, не выкурить его? Жечь придётся?

– Погоди жечь, – успокоил Морен. – Я посмотрю, кто это, а там уж решим. Может, обойдётся.

– Благодарю, мил человек. – И глава отвесил ему поклон.

Заночевали там же, на застеленных лавках, а хозяева легли на печи. Ириса быстро сморило в тепле, и впервые с пожара в Камыше он забылся беспробудным сном. Парень сильно устал – Морен понимал это, но ещё лучше понимал, что сейчас они лишь в начале пути. Задерживаться нельзя, поэтому в названный старостой дом они отправились сразу же поутру, едва посветлело небо. Хозяйка уговаривала их обождать, хотя б пока лепёшки пропекутся к завтраку. Но Морен остался непреклонен, пообещал угощение с собой в дорогу взять.

– Как посветлеет, глаза твои прятать сложнее станет. Сам же понимаешь, неспроста тебя взаперти держали, – объяснил он Ирису, как только они вышли за порог в сизое утро.

Ирис понимал, поэтому покивал понуро и поспешил за ним. И всё же, вопреки всем горестям, сегодня он выглядел живее, чем прежде.

Дом, на который указал староста, в самом деле оказался добротным, ладным, на большую семью – немудрено, что жечь такой из-за проклятого людям жаль. Поселившаяся в нём напасть, по словам старосты, всё равно за порог не суётся, хотя сие утверждение ещё надлежало проверить. Тем более что на входную дверь повесили тяжёлый амбарный замок, а ставни на окнах заколотили, чтоб проклятая не могла выбраться. Взойдя на крыльцо, Морен велел Ирису подождать снаружи. Отпер избу ключом, который получил от старосты, и, держа руку на рукояти меча, смело вошёл.

Мебели в жилище не нашлось: всё вывез Василь, одна печь да лавки вдоль стен остались. Из-за закрытых ставень даже средь светлого утра в избе стояла темень, хоть глаз выколи. Морен крадучись обошёл комнаты. Ирис, конечно,