Божественные проповеди - Анастасия Князь

Сначала мы отца похоронили, потом мать. Ваня с год, наверное, один прожил, жену так и не взял. А потом и я мужа схоронила – угорел в бане. Детей завести не успели, родные его далеко, да и не жаловали они меня… Кому я нужна вдовая? Ну и вернулась к брату. Всё же и он один пропадёт, решила я тогда, и мне мужик в доме нужен, иначе не управлюсь.

Тяжело с ним было. Не просыхал почти, а когда не пил, злой становился. Я уж не знала подчас, что лучше: пущай напьётся да спать завалится или трезвый из-за любой малости лютует. Этим, – она убрала волосы со лба и открыла длинный и тонкий, тянущийся к виску неровный шрам, – он меня наградил. Сколько раз головой об стол прикладывал, я уж со счёта сбилась. И за помощью пойти некуда – кому сдалась я с таким приданым? Порой, грешна, сама ему наливала, чтоб успокоился, уснул поскорей и хоть ночь спокойно провести.

Слова застряли у ней в горле, встали колючим сухим комом. Алёна налила себе воды, выпила залпом почти до дна. Но кружку из рук не выпустила, вцепилась крепко, желая унять предательскую дрожь.

– Знала, допьётся однажды, да так оно и вышло, – продолжила она рассказ. – Не ждала я только, что вместо могилы вот так эта тварь кончит. При жизни его намучилась я с ним. А как обратился, сбежать хотела, да как в грудь ударило: куда? Нет у меня никого, один он остался. И сам без меня пропадёт, начнёт людей рвать, так его на вилы насадят. Вроде и заслужил, а вроде как и жалко… Своё всё же, родное. Видать, то моя доля. Мне её и тянуть, покуда спина сдюжит.

– Как же он, обратившись, тебя не порвал? – усомнился Скиталец.

– Не порвал, – согласилась она с горделивым достоинством. – Любил, видать.

– Ты либо дура, либо лгунья. Когда любят, не бьют. Выбирай, кем быть хочешь.

Она прожгла его таким лютым взглядом, что Пичужка на миг поверил – сама сейчас кикиморой или другой какой тварью обратится и кинется.

– К чему ты это? – процедила Алёна сквозь зубы.

– Хочу понять, как ты беса на привязи держишь.

Она молчала долго, ведя борьбу с самой собой о том, насколько этому нелюдю доверять можно и что страшней: поверить ему или самой доверия его лишиться? Вот так глядишь, покуда лицо за маской спрятано, а остальное тело под плащом, – простой мужик с виду. Сильный, грозный, а всё одно не настолько, чтобы справиться с огромным бесом. Но неспроста ведь столько веков по свету бродит. Видать, знает что-то аль умеет, быть может, владеет колдовским даром? Опасный враг, как ни посмотри. Но ведь потому Алёна и пригласила его в дом, чтобы наутро миром разойтись, а не кровь друг друга проливать.

– Крови своей напиться даю, – призналась она. – Он как налакается её, смирнеет тут же. Что ни захочу – всё сделает. Чувствует он меня, а я его, после такого пира. Его гнев – мой гнев, его ярость – моя ярость. Его покой – мой покой.

– То есть ты его собой под контроль берёшь? Коли сама всегда спокойна, то и он? Так это работает?

– Выходит, так.

– Чудно.

– Главное – действенно.

– А всё равно ниточки не сходятся, – допытывался Скиталец. – Не вяжется, не работает так кровь, даже родная.

– Тебе-то откуда знать? – выплюнула Алёна. Но затем осеклась, устыдилась явно, отвела глаза. Помолчала, терзаясь сомнениями, и всё же призналась, рассматривая брата: – Он когда обратился, сразу не кинулся. Я всё понять не могла: отчего так? Решилась, подползла к нему, словом ласковым уговорить старалась. А в глаза глянула и обомлела. Страх в них был. Боится он меня. Всегда боялся, с детства раннего… Потому и узнала этот взгляд.

– Как это боится? – выдохнул Пичужка, словно сам испугался её слов.

Алёна улыбнулась ему, но как-то криво, зло. Поднялась на ноги, сняла с пояска конский хлыст. Встала перед бесом, подбоченилась и ударила хлыстом об пол. Засвистел воздух, щёлкнуло звонко, и бес вскочил, заревел быком, отступая. Алёна шагнула на него и прикрикнула:

– Чего разлёгся, скотина ленивая?! Толку от тебя, что от червя молока!

Бес снова заревел – уже тише, жалобнее, будто о прощении молил. Она щёлкнула кнутом вновь, и Ваня опустился на брюхо, прижал морду к полу. Кривая улыбка Алёны дёрнулась и исчезла, уголки губ опустились, словно рыболовный крюк потянул их вниз.

– Вот так боится, – подтвердила она. – Ну да не на ярмарке, не стану я для вас представление устраивать. – Её цепкий взгляд скользнул по Скитальцу. – Но если надо – и на тебя управу найду.

– Крутая ты баба, – похвалил тот. – С норовом. Но бес есть бес. Зря ты с ним таскаешься, да ещё и по городам. Сорвётся – и тебя, и людей за собой в могилу утащит.

– Да что ты?

Снова щёлкнул хлыст, на этот раз полоснув по лапе беса. Тот аж подпрыгнул, тряхнув избу, задрал лапу, заревел, вжался в стену, отступая от дурной бабы… но не кинулся. Глаза слезились от ужаса. Алёна торжествующе улыбнулась, искренне наслаждаясь его страхом. Но что-то ещё было в её взгляде, чего никак не удавалось разобрать Пичужке: то ли мука, то ли презрение.

– Видишь, – кивнула она Скитальцу. – Кроткий он, как телёнок.

– Дай мне его прирезать, и проблема сама собой решится.

– Ещё чего! – Голос её зазвенел от холодной злобы. – Мой он! Полжизни надо мной измывался, теперь уж мой черёд. Не чужое, так своё с него сполна получу. И как следует повеселюсь напоследок.

– А-а-а, так вот в чём дело. – Скиталец понимающе кивнул.

Алёна вытащила из горшка большую суповую кость и кинула бесу через комнату. Тот поймал её зубами в воздухе и захрустел. Пичужка поёжился, но, похоже, лишь одного его пугала эта огромная тварь с повадками собаки.

Когда Алёна вернулась за стол, Скиталец поинтересовался:

– А чем кормишь его? Неужто скотиной одной? Не прокормишь – дорого.

Пичужка открыл рот: хотел спросить, как же так, ведь наставник сам не раз говорил, что проклятым еда не нужна. Но вопрос так и застыл в горле, когда вспомнил он кость, которую обгладывал бес на рыночной площади. Неужто наставник думает, что та была человечьей? По размеру вполне себе подходит… Сам Пичужка их различать не умел, лишь догадки строил. Но подумал: вдруг Алёна не знает, что беса не нужно кормить?

– Нам на жизнь хватает, – дала та ответ. – Сам