Мой муж меня не заказывал - Лизирин

лишних движений, но в этот раз, когда я встала, не отпустил сразу. Наши лица оказались ближе, чем требовалось для простой вежливости, и на короткую, почти болезненную секунду всё в комнате снова стало очень тихим.

Слишком.

Я чувствовала тепло его пальцев. Он, вероятно, тоже слишком отчётливо осознавал, что держит меня дольше, чем нужно. Но никто из нас не сделал шаг назад первым.

— Спокойной ночи, Изель, — сказал он тихо.

И это прозвучало почти… мягко. Почти. Я подняла на него взгляд.

— Не привыкай к тому, что я послушно ухожу спать по твоему совету.

Уголок его рта дрогнул.

— Поздно.

Только после этого он отпустил мою руку.

Я медленно отошла на шаг, чувствуя, как по коже ещё расходится память от этого прикосновения, и вдруг поняла, что усталость вечера никуда не делась — просто теперь в ней было что-то ещё.

Не тревога. Не раздражение. Не победа.

Скорее странное, очень тихое ощущение, что между нами и правда что-то сместилось — не в красивую, простую сторону, не в сторону «всё стало легче», а в гораздо более опасную и потому живую.

Морр, всё это время молча наблюдавший со стула, дождался, пока за Дионом закроется дверь, и только потом лениво произнёс:

Ну что ж. Если так пойдёт дальше, я, пожалуй, начну брать плату за лучшие места в этом доме.

Я посмотрела на него и всё-таки засмеялась снова. Уже легче.

Ты невозможен.

А ты наконец-то перестаёшь скучать, отозвался он.

И, как ни странно, в этом он тоже был прав.

Глава 26

Глава 26

Утро встретило меня не драматическим прозрением, не мучительным чувством вины и даже не тем особым типом женского стыда, который, если верить плохим романам, обязан приходить после любых сложных разговоров с опасно красивыми мужчинами.

Нет.

Я проснулась с мыслью о пуговице.

Не о кронпринце, не о том, как Дион смотрел на меня в карете, будто пытался одновременно придушить, встряхнуть и, возможно, запереть где-нибудь в дальнем крыле ради моего же блага, и даже не о том странном, почти неприлично уютном моменте в столовой, когда он подал мне руку и не отпустил её сразу.

Нет, из всего этого бардака мой мозг выбрал самую романтичную вещь на свете — мужскую пуговицу.

Я полежала ещё несколько секунд, глядя в балдахин и слушая, как где-то за окном перекликаются птицы, а в коридоре мягко, почти бесшумно проходят слуги, и вдруг поймала себя на странной мысли.

Я уже не сравнивала.

Не сравнивала этот дом с современными квартирами.

Не переводила про себя происходящее в язык своей прошлой жизни.

Не думала, что было бы «у нас», как бы это выглядело «в моём мире», чем бы всё это закончилось «там».

Когда-то я внутренне комментировала каждый шаг в этом мире через свою прежнюю реальность, как турист, попавший в особенно неудобную экскурсию. Теперь же… теперь я просто жила здесь. Злилась здесь. Ела здесь. Танцевала здесь. Спорила с мужем здесь. И даже думала о покушении так, будто это не что-то, что случилось со мной в чужой истории, а моя собственная проблема, с которой я собираюсь разбираться своими руками.

Мысль была короткой, но неприятно ясной.

Вот так, значит, подумала я. Даже внутренний туризм закончился.

Ты пялишься в потолок так, будто он лично виноват в твоих бедах, лениво заметил Морр.

Я повернула голову.

Он лежал у меня в ногах с тем уютным, обнаглевшим достоинством, которое доступно только котам и очень немногим мужчинам, и, как всегда, выглядел так, будто всю ночь занимался исключительно важными философскими наблюдениями, а не спал, развалившись на моей кровати.

Он хотя бы молчит, ответила я, потягиваясь. Это уже выгодно отличает его от половины моего окружения.

Морр приоткрыл один глаз.

Ты встала с лицом человека, который собирается кого-то допрашивать. Мне нравится этот настрой.

Не допрашивать. Анализировать.

Это у вас, людей, просто более социально приемлемое слово для «лезть туда, где опасно».

Я села, убрала волосы с лица и потянулась за халатом.

Сегодня у нас рабочий день.

У нас?

У меня, Диона, Грегора и твоей бесценной язвительности.

Прекрасно. Значит, я снова мозг операции.

Не переоценивай свою пушистую роль.

Он сел, лениво потянулся, а потом посмотрел на меня внимательнее.

Ты думаешь о магии.

Я застыла на секунду. Потом вздохнула.

Думаю.

Он ничего не сказал сразу, и в этом молчании было слишком много понимания для кота, который вообще-то предпочитал комментировать жизнь, а не смотреть в самую суть.

И? — спросил он наконец.

Я встала с кровати и подошла к окну, распахивая шторы. В комнату хлынуло утреннее солнце, мягкое, светлое, совсем не похожее на то, что вчера было во дворце. Там свет смотрел. Здесь он просто был.

И ничего, ответила я, глядя в сад. Я не могу этим заняться сейчас. Не по-настоящему. Меня водят, за мной смотрят, я в центре внимания, а если я снова начну кружиться по залу и ловить воздух, все очень быстро решат, что я либо сошла с ума, либо готовлю особенно творческое самоубийство.

Морр тихо спрыгнул с кровати и подошёл ближе.

Но ты чувствуешь, что это никуда не делось. И это тебя бесит.

Очень.

Я обернулась и посмотрела на него сверху вниз.

Но сейчас у нас есть более конкретная проблема. Меня пытаются убить. И, в отличие от магии, у этой проблемы уже есть пуговица, лица, мотивы и раздражающе живой муж, который умеет быть полезным.

Морр прищурился.

Как красиво ты избежала признания, что он тебе небезразличен.

Я тебя сейчас вышвырну.

Нет, не вышвырнешь. Ты уже слишком привыкла, что я здесь.

Я вздохнула.

Потом наклонилась, подхватила его под грудь и уткнулась лбом в его абсолютно самоуверенную морду.

— К магии мы вернёмся позже, — тихо сказала я. — Когда не будем стоять по колено в заговоре и идиотах.

И когда ты перестанешь пытаться думать в танце, вместо того чтобы просто двигаться, лениво добавил он.

Я отстранилась и сощурилась.

То есть ты всё же знаешь больше, чем говоришь.

Я кот. Это почти должностная обязанность.

На этом я и закончила допрос, потому что, во-первых, он всё равно не скажет больше, чем захочет, а во-вторых, у меня были дела с людьми. А люди, как ни крути, куда проще котов, если у них нет хвоста и драматичной тайны происхождения.

Нора появилась как раз тогда,