Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

миссис Марлин распахнулась: в проеме появилась темная фигура. Старуха зашагала через стройку, где торжествовали разор, и хаос, и убожество, и громоздились мусорные завалы; и вышла к высокому откосу торфяника, и решительно вскарабкалась наверх, и встала среди вереска, и медленно воздела руки, судорожно стиснув пальцы, и устремила недвижный взгляд на рабочих и на фабрику, и силуэт ее четко выделялся на фоне неба, как и рассказывала Лора. А потом она повернулась спиной к фабрике и уставилась вдаль, за болото, словно бы беседуя с кем-то далеко отсюда; но если и так, говорила она шепотом, себе под нос, потому что голоса ее никто не слышал. Затем миссис Марлин снова оборотилась и принялась проклинать фабрику, сперва по-английски, потом по-ирландски и наконец, как мне показалось, на каком-то еще более древнем языке, и простирала руки вверх, грозя чужакам.

– Чертова старая перечница, – выругался мастер.

Глава XXXI

Я поспешил обратно к дороге – к утраченному борину: я тревожился за Райана, не зная, что он выкинет с появлением ведьмы. Райан уже развернул двуколку от Лисроны, взял в руки поводья и то и дело пугливо оглядывался через плечо на болото. Старая кляча, что по пути сюда якобы с ног валилась от усталости, от Лисроны пошла быстрой рысью; и пока мы не преодолели полпути до Клонру, всякий раз, как я оборачивался назад, я по-прежнему различал зловещую темную фигуру, что бродила по откосу над бараками; Райан ее тоже то и дело видел, притом что меньше всего того хотел, – но не озираться не мог. Вокруг нас мягко сгущался ирландский вечер, так хорошо мне знакомый; Райан поежился; а я черпал странную надежду в сумеречных оттенках, тенях и проблесках. Райан снова стал самим собой не раньше, чем мы доехали до Клонру. Там мы узнали, что доктор Рори уже вернулся, и я зашел к нему на чашку чая.

– Что станется с Лисроной? – спросил я за чаем.

Доктор Рори молчал, как будто пытаясь что-то вспомнить. И наконец сказал:

– Нет смысла рассказывать вам то, что я знаю. Все эти годы я изучал сугубо научные материи, и что толку притворяться, будто я в курсе происходящего, как был когда-то. Редкий человек сведущ в науке и одновременно в таких вещах, которые были известны еще до прихода науки. Знавал я некогда одного парня, который разбирался и в том и в другом, да только у него в результате ум за разум зашел, и в конце концов беднягу признали душевнобольным. Если там, на болотах, происходит что-то такое, о чем в книгах не пишут, вам стоит спросить кого-то, кто не напрягал мозги за чтением, ведь в книгах много всего такого, чего непросто понять или принять на веру. Это все равно что попытаться выпить Ниагару. А я за последние несколько лет пришел к мысли о том, что ничегошеньки не понимаю. Так что меня не спрашивайте.

И однако ж я видел, что у доктора Рори есть что-то на уме, о чем он мне не скажет, потому что это противоречит всем его ученым изысканиям, а отрицать их – то же, что отрицать и его профессию, и все его многолетние усердные труды в Клонру.

– Сумеет ли миссис Марлин спасти болото? – выпалил я.

– Ах, да откуда ж мне знать? – вздохнул доктор Рори. – Откуда мне знать-то?

– Вы много знаете, – возразил я.

– Ничегошеньки-то я не знаю, – отвечал он.

До чего странно думать, оглядываясь назад сквозь годы, что тень, нависавшая над дальней окраиной Клонру, – неуютное ощущение, не дававшее людям пройти по дороге на Лисрону хоть ярд, – была единственной надеждой, озарявшей для меня те дни. Если местные жители боялись только миссис Марлин, значит она и впрямь сумеет спасти болото. По крайней мере, именно так казалось мне в сумерках, пока мы ехали прочь от Клонру; но не думаю, что чувство это сохранилось надолго: Здравый Смысл, выступая на стороне докторских ученых книг, твердил: «Да ни на что она не способна».

То были тревожные дни, и думается мне, те, чьи струны сердца знают глубокую любовь к какой-либо почве, поймут, что я почувствовал, когда увидел, как заросшие ивняком земли вокруг дома Марлинов уже загромождены бараками и машинами, и тамошние чары развеялись, и угроза, нависшая над болотом, подступает все ближе и ближе. Меня поймут, потому что у нас у всех есть нечто общее с дубами – нам нужна почва, которую можно любить, и хотя мы способны уезжать от нее на далекие расстояния и годами жить в городах, однако с сердцами нашими все иначе; они глубоко пускают корни в эту почву и сохнут и чахнут, если их пересадить на другое место.

Я снова поехал в Лисрону – верхом на гунтере, чтобы лишний раз не тащить туда беднягу Райана против его воли. В Клонру я опять отметил, что все тамошние жители упрямо не глядят в направлении Лисроны, и, перебросившись несколькими словами с местными, понял – по тому, что скорее подразумевалось, нежели говорилось прямым текстом, – жители деревни не только страшатся саму миссис Марлин, но опасаются знакомиться и общаться с рабочими на стройке; не потому, что чужакам объявили бойкот, но потому, что местные боятся: с приезжими того гляди случится что-то недоброе – и хотят остаться в стороне. На что способны проклятия миссис Марлин? – спрашивал я. На что вообще способны проклятия? И ответ всегда был один и тот же: «Откуда мне знать?» Или какой-нибудь его вариант, с помощью которого эти люди хранили свой секрет. Осмелюсь предположить, в Лондоне, если спросить у банковского клерка, какой денежной массой располагает банк, столкнешься с такими же увертками и отговорками.

Выехав из Клонру, я снова обнаружил, что дорога совершенно пустынна и в полях – никого: ни единой живой души не встретил я между деревней и Лисроной до тех пор, пока не завидел рабочих синдиката.

Я опять отыскал старшего мастера и спросил его напрямую, что именно собираются делать с болотом. Он велел одному из рабочих подержать моего коня, прошелся со мной вдоль среза залежи, где торфяник отвесно поднимался над полями вокруг дома миссис Марлин, и показал мне, где тянется более темный слой, под бурым, и шафрановым, и охряным слоями, и объяснил мне, что его-то вынимать и будут, а потом по всему болоту во всех направлениях пробурят шахты, чтобы освоить как можно больше месторождений – ведь синдикату требуется только самый черный слой, который залегает под всеми остальными и уже уплотнился под тяжестью болота за