Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

Иногда я ездил посмотреть, как там дела на стройке, но в Лисроне мои угасающие надежды не находили поддержки. Немного воспрянуть духом мне удавалось только в Клонру. Там явственно ощущалось влияние некоей силы. По улице праздно слонялись мужчины, которые вполне могли бы работать на синдикат. Если я заговаривал с ними про Лисрону, в своих ответах они уклонялись от моих вопросов и старательно уходили от темы. А некоторые просто молчали, словно воды в рот набрали; и я видел, что ни один даже не смотрит в сторону Лисроны. Там никто не посчитал бы вздором мои зыбкие надежды на миссис Марлин; о могуществе ведуньи говорили безлюдная дорога на Лисрону, и спины молодых парней, к Лисроне обращенные, и всеобщее молчание, и особое выражение, иногда мелькавшее в лицах женщин – и тут же исчезавшее, стоило приглядеться внимательнее. Если бы синдикат рассчитывал на Клонру в плане продовольствия или любой другой помощи, проклятье миссис Марлин одержало бы верх. И однако ж миссис Марлин обращалась не к жителям Клонру – и не к смертным людям. Ибо однажды в ноябре – примерно в то время, когда появляются первые гуси, хотя на болото они уже не прилетали, и с деревьев опала листва, и взыграли зимние ветра, – миссис Марлин вскарабкалась на вершину откоса: она поднималась туда каждый вечер. Это случилось на моих глазах: я слыхал, что все оборудование на фабрике уже установили и машины заработали. Я чувствовал: это конец; так что я доехал с Райаном до Клонру, а дальше пошел один, пешком, в последний раз взглянуть на Лисрону. Как обычно, лил дождь, но меня спасал хороший непромокаемый плащ. Когда я свернул от бывшего борина и зашагал через ровный участок земли, что некогда был словно бы объят чарами, сквозь грохот машин пробился голос старшего мастера.

– Вон она идет! – крикнул он кому-то.

Я обернулся и увидел, как темная фигура взбирается на торфяной откос по уступам, оставленным честными работягами-торфорезами, которые не повредили бы болоту и за сотню лет.

– А тут у вас всегда так дождливо, сэр? – спросил старший мастер, направляясь ко мне.

У меня было сильное искушение ответить: «Да, круглый год так». Боюсь, промолчал я вовсе не потому, что устоял перед соблазном; просто я знал: не он решает, останутся они тут или уедут, но какой-то совсем другой человек в далеком, сухом кабинете.

Я пришел попрощаться с болотом. Но, увидев там миссис Марлин, я задумался: может, шанс еще есть?

– Она вам не мешает? – спросил я.

– Никоим образом, сэр, – ответил старший мастер, сокрушая мои надежды так же, как неспешно прогуливающийся пешеход давит ногой насекомых, которых даже не заметил. – Уж такая она есть, что с нее взять!

– И рабочие ее не пугаются? – гнул свое я, хотя и знал, что надежда моя тщетна.

– Вовсе нет, сэр, – заверил мастер. – Она чутка не в себе, вот и все. С любым может случиться. Люди это понимают – и просто продолжают себе работать как ни в чем не бывало. Посмотрите-ка на нее, сэр. Знаете, что она делает?

Я посмотрел, куда он указывал, – на темную сухопарую фигуру высоко на краю откоса. Старуха остановилась и нагнулась к самой земле.

– Расковыривает торф и сбрасывает кусочки в ручей, чтобы вода к нам вниз не текла. Вот так она и развлекается. Уже три дня как.

В самом деле, миссис Марлин строила маленькую плотинку на заболоченном, мешкотном ручье – там, где он вытекал с торфяника. При виде этого зрелища я впал в отчаяние – похоже, старуха и впрямь лишилась рассудка!

– Я попрошу ее перестать, – сказал я.

– Да пусть ее; нам-то от этого ни жарко ни холодно, сэр, – заверил мастер.

Но я все равно поспешил к миссис Марлин – мне казалось, этой своей детской забавой она только принижает болото и его обитателей.

– Как поживаете, миссис Марлин? – спросил я.

Она оглянулась на меня – и снова продолжила копать.

– Со мной все благополучно, спасибо, сэр, – сказала она и сбросила еще кусок торфа в воду: рядом с ее самодельной плотиной уже образовалась глубокая заводь. – Надеюсь, и ваша честь в добром здравии.

– Что в этом смысла, миссис Марлин? – спросил я, указывая на куски торфа в ручье.

– А что смысла в той работенке, которую по их воле выполняет вода там, внизу, сэр?

– Да в общем, смысла немного, – признал я.

– Вот пусть и остается где есть, – отрезала старуха.

– В смысле, речка? – уточнил я.

– Да-да, для нее и здесь найдется работа.

– Но, миссис Марлин, – сказал я, – завтра вода все размоет и унесет.

– Завтра, – повторила она многозначительно.

Я не знал, что и думать. Это прозвучало так, словно завтрашний день был бесконечно далек – или словно завтра мир изменится безвозвратно. А миссис Марлин даже не потрудилась мне возразить; она просто продолжила расковыривать торф и скидывать его куски в ручей. По лицу ее текли струйки дождя, старое черное платье совсем не защищало от воды и ветра.

– Но вы же вымокли до нитки, – сказал я старухе.

Она было оборотилась ко мне, чтобы ответить, и тут внезапно отвернулась, словно уловив чей-то еще голос, и выпрямилась во весь свой высокий рост, и застыла, и прислушалась. Затем широко, радостно улыбнулась. Лицо ее преобразилось как по волшебству. Я глядел на нее – темную фигуру среди дикого вереска – и в голове моей роились странные фантазии. Мне представлялась пленная королева, которую увезли прочь после проигранной битвы – в далекие края, на многие годы, – и тут вдруг, нежданно-негаданно, она услышала пение рогов своего народа. Так стояла она – не говоря ни слова, исполненная странного ликования.

– Вот и северный ветер, – промолвила она.

И в самом деле: влажная прядь ее волос, затрепетав в воздухе, колыхнулась в сторону юга. Таковы были последние слова миссис Марлин, напрямую обращенные ко мне; и хотя она еще много чего наговорила, да только не мне и никому из смертных людей, но духам и таинственным силам, присутствие которых ощущала, стихиям, о которых я ведать не ведал.

– Приди же! – приказала она, но не мне. – Приди, как встарь! – Она зашагала сквозь вереск на север; поднявшийся ветер дул ей в лицо, она простирала руки ему навстречу. – Как встарь, – повторила она, – со всей мощью севера и грозным великолепием зимы. Милый, ненаглядный ветер, мы с тобой старые друзья!

А ветер и впрямь поднимался, он что есть мочи